Сеть.world. Что нашли и понравилось, дабы не пропало

любопытный молодой автор

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке.
За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.

— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.

— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.
Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».

"Пустяки", понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.

— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.
— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.

Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…
— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.
— Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.
Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.
Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.
«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».

Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.
Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.
Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.
Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…
— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.

© Майк Гелприн, Нью-Йорк (Seagull Magazine от 16/09/201

(с) Николай Старшинов.

Это всё удивительно просто
Прыгну в лодку. Отчалюсь багром.
И на свой облюбованный остров
Уплыву на рассвете сыром.

Там, поставив кружки и жерлицы
И закинув шнуры на угря,
Буду господу богу молиться,
Чтоб меня превратил в дикаря.

Я шалашик нехитрый построю,
Расстелю для ночёвки кугу
И, воюя с лихой мошкарою,
Развесёлый костёр разожгу.

То ли дело, вставать спозаранку
И, присев на кривую ольху,
Слушать милую птицу зорянку,
Уплетая тройную уху.

Пусть июнь свои молнии мечет,
Хлещет ливнем и солнцем палит,
Я ручаюсь: природа излечит
Всё, чем сердце сегодня болит.

А когда по тебе затоскую,
По бессонным рабочим ночам,
Окунусь в толчею городскую -
Возвращусь я к друзьям-москвичам.

Я готов буду с вами, ребята,
Побывать в переделке любой,
Как солдат, что пришёл из санбата,
Только дайте винтовку, и - в бой!..

Стихи
Александра Розенбаума



Возраст – это…



Молодой рекой без устали плыви

И не бойся, простудившись, заболеть.

Возраст - это понимание любви

Как единственного чуда на земле.



Я живу, судьбу свою кляня,

Не желая для себя судьбы иной.

Возраст - это размышления о днях,

Проведённых за родительской спиной.



На столе моём разнузданный портвейн

Превратился в респектабельный кагор.

Возраст - это радость за друзей,

Не сумевших превратиться во врагов.



Верно ли сумели мы прочесть

Десять фраз, оставленных Христом?

Возраст - это стоимость свечей,

Превышающая стоимость тортов.



Кто ты есть? Чего в себе достиг?

Чей ты друг и кто твои друзья?

Возраст - это приближение мечты

В окончании земного бытия.



Смерть, конечно, человечество страшит,

Но какие там у нас с тобой года!

Возраст - это состояние души,

Конфликтующее с телом... иногда.

Люди и инструменты

Мастер начинается с инструмента – так или примерно так говорил дядя Саша, плотник, строивший в нашем дворе горку. Он раскладывал свой плотницкий саквояж, в котором в рядок были разложены стамески, блестящий отточенным до остроты бритвы лезвием топорик, молотки разных калибров, чистый и ухоженный рубанок, грамотно разведенные и заточенные под правильным углом ножовки, ручная дрель…

Смотреть на его работу было настолько заразительно, что мы тут же бежали домой за своими инструментами, и принимались тоже что-нибудь мастерить рядом с дядей Сашей из отходов его производства – сколотых фрагментов бруса, обрезков досок и т.д.

Дадя Саша распиливал брус 20х20 за 15 сек, а мы дрочили доску тройку четверть часа, у него рубанок ходил по доске как по маслу, оставляя после себя гладкую поверхность, у нас он задирал волокно и оставлял борозды.

Мы просили у него его чудо инструменты, но он только посмеивался в ус и не давал.

Потом он взял у нас рубанок, разобрал его, заточил лезвие бруском, подрегулировал угол и наш рубанок тоже стал волшебным. Мастер начинается с инструмента.

Какими замечательными идеями ты бы ни был полон, какие распрекрасные не имел прожекты – если твои ножи тупы, а фуганки забиты стружкой, топоры слетают с топорищ, а руки заточены под :):):) – ничего не получится или получится только то, что позволит тебе сделать твой инструментарий..

И это относиться не только к хэндмейду. Это правило фундаментально – оно пронизывает все стороны жизни, касающиеся сознательного и целенаправленного воздействия субъективной идеи на объективную реальность. От художественной лепки говном до политики.

Когда восторженные хомяки рассуждают о том, как здорово было бы, если бы да кабы, сделать конституцию как в Амстердаме, да медицину как в Японии, да дороги как в Германии, да урны как в Англии – вот бы все зажили!

Но они забывают, что инструментом всех этих воздействий на объективную реальность все равно останутся те же самые люди со своими – степенью заточки ума и углом социальной интеграции, традиционной разводкой и градусом поворота.
И сколько не совершенствуй шурупы, а загонять в стену реальности их придется все равно людьми, которые у нас по большей части молотки. В хорошем смысле слова.

Это не плохо и не хорошо, что они такие. Просто не надо под них шурупы завозить заморские, есть же гвозди. А то и без единого гвоздя строить, умели же раньше...

Светочка прошу выбачення, не знал, что на пимпочку нужно жмать. Если можешь прости.Хотя у меня закрались сомнения, а не спланированная ли это акция?

Дядюшка Коля, если внимательно посмотреть, то под картиночкой есть буковка с в кружочке, при нажатии на которую открывается ссылочка на страничку Елены ;)
Кстати, там же есть интересная ссылка на ЖЖ с весьма оригинальными котокартинками :)

© 09.04.2013 Елена Москалюк

МОРЯК-РЫБАК (истории про кота Василия)

Я капитан рыболовецкой шхуны
Известно всем, что мой улов богат.
Причалил к берегу я голубой лагуны.
Продать свою добычу буду рад.
Всем мышкам сухопутным сыру накуплю,
Пусть знают все писклявые, что очень их люблю!
Сельдь Атлантическая пряного посола,
Всегда в чести на кухонном столе,
Под дорогою «шубой» овощною
При королевском ждут её дворе.
А нам, котам, та шуба не нужна,
Ведь от природы нам своя дана!
А люди просто помешались все на «шубе»:
То из зверушек шьют, то стряпают на блюде…
Простой морской душе не раскусить изыски,
Селёдки бочку подарю любимой своей киске.

Я капитан рыболовецкой шхуны
И в голове лишь радостные думы,
О том как много рыбы наловил,
Продал удачно и друзей всех накормил!

©

Он подсел ко мне в очереди к терапевту. Очередь тянулась медленно, читать в темноватом коридоре было невозможно, я уже истомилась, поэтому, когда он обратился ко мне, я даже обрадовалась.
- Давно ждете?
- Давно, – ответила я. – Уже второй час сижу.
- А разве вы не по талону?
- По талону, – уныло ответила я. – Только тут все время без очереди проходят.
- А вы не пускайте, – предложил он.
- Сил у меня нет с ними ругаться, – призналась я. – И так сюда еле дотащилась.
Он внимательно посмотрел на меня и сочувственно спросил:
- Донор?
- Почему «донор»? – удивилась я. - Нет, никакой я не донор…
- Донор-донор! Я же вижу…
- Да нет же! Я кровь сдавала в первый и последний раз в институте, в День донора. Упала в обморок – и все, больше никогда.
- А вы часто вообще в обмороки падаете?
- Нет… Ну, бывает иногда. Я просто так часто падаю. Шла-шла, и вдруг упала. Или с табуретки. Или спать. Вот так вошла домой, увидела диван – и сразу упала.
- Это не удивительно. У вас почти не осталось жизненных сил. Ваш сосуд опустошен.
- Кто опустошен?
- Сосуд жизненной энергии, – терпеливо пояснил он.
Теперь уже я внимательно посмотрела на него. Он был симпатичный, но немного странный. Вроде бы молодой, не больше тридцати лет, но глаза! Это были глаза мудрой черепахи Тортиллы, из них вроде даже шел свет, и в них плескалось столько понимания и столько сочувствия, что я просто впала в ступор.
- А болеете вы часто? – спросил он.
- Нет, что вы! Редко болею. Я очень сильная. Вы не смотрите, что я на вид худосочная.
- «Худо – сочная», – раздельно произнес он. – Вслушайтесь же! «Худые соки» – вот что лежит в основе вашей конституции. Отношения с родителями не очень?
- Не очень, – призналась я. – Отца я почти не помню, он с нами давно не живет. А вот с мамой… Я для нее до сих пор малышка, она все время учит меня жить по ее правилам и что-то требует, требует, требует…
- А вы?
- Когда силы есть, отбиваюсь. А когда нет – просто плачу.
- И вам становится легче?
- Ну, немного. До следующего скандала. Вы не подумайте, она же не каждый день так. Раз или два в неделю. Ну, иногда три.
- А вы пробовали не давать ей энергии?
- Какой энергии? Как не давать? – не поняла я.
- Вот смотрите. Мама провоцирует скандал. Вы включаетесь. Заметьте слово: «включаетесь»! Как электроприбор. И мама начинает подпитываться вашей энергией. А когда скандал закончен, ей хорошо, а вам плохо. Так?
- Так, – признала я. – Но что я с этим могу поделать?
- Не включаться, – посоветовал он. – Другого способа нет.
- Да как же не включаться, если она пробивает? – разволновалась я. – Она же меня как облупленную знает, все мои болевые точки!
- Вот-вот… Болевые точки – как кнопки. Нажал на кнопку – вы включились. А когда «пробивает», тогда и происходит утечка энергии! Это же в школе на физике проходят.
- Да, помню, что-то такое учили…
- А законы физики, кстати, общие для всех тел. И для человеческих в том числе. Просто в Школе Жизни мы зачастую двоечники и прогульщики.
- Как можно прогулять Школу Жизни?
- Да очень просто! Вот Жизнь дает тебе урок, а ты его учить не хочешь. И сбегаешь!
- Ха! Хотела бы я сбежать. Да вот что-то не получается.
- А так и бывает. Пока урок не пройдешь – будешь его раз за разом долбить. Жизнь – хороший учитель. Она всегда добивается 100%-ной успеваемости!
- Нет у меня сил на этих уроках сидеть. Вот видите, пришлось даже к врачу тащиться. Еле ноги передвигаю.
- С вами всегда так?
- Да нет. Временами. Вот последняя неделя – вся такая.
- А что происходило в эту последнюю неделю?
- Да самое интересное, что ничего особенного! Обычная рутина.
- Ну, расскажите мне про рутину. Если не жалко.
- Да чего тут жалеть? Говорю же, ерунда всякая. Ну, с мамой пару раз пообщалась. Все как всегда. Работа – никаких перегрузов. Со сменщицей поцапалась разок, но не сильно. Вечерами не напрягалась, только на телефоне висела, помогала ситуацию разрулить. А чувствую себя так, как будто на мне пахали всю неделю!
- Ну, возможно, и пахали, только вы не заметили. Что вы там разруливали по телефону?
- А, да это фигня. У подруги проблемы, ей надо было выговориться. Я просто предоставила ей большую жилетку.
- Выговорилась?
- Ну да, наверное. Каждый вечер по полтора часа – любой выговорится.
- А вы?
- Что – я?
- Вы – выговорились?
- Да нет же, я ее слушала! Ну, утешала, поддерживала, советы умные давала. А сама я ей не жаловалась, ей сейчас не до меня, у нее своих проблем хватает.
- Ну так я вам скажу: вы послужили не большой жилеткой, а сливным бачком. Она слила в вас весь свой негатив, а вы ей в ответ послали свою позитивную энергию в виде советов и поддержки. А сами ну ничуть не разгрузились!
- Но друзья же должны поддерживать друг друга!
- Вот именно: «друг друга». А у вас получается дружба «в одни ворота». Вы ее – да, а она вас – нет.
- Ну, не знаю… Что ж теперь, отказать ей в помощи? Но мы же дружим!
- Это вы с ней дружите. А она вами пользуется. Хотите – верьте, хотите – проверьте. Начните с первого же слова рассказывать ей о своих проблемах, и посмотрите, что будет. Вы удивитесь, насколько этот метод энергосберегающий.
- Да, вы знаете, неплохо было бы… В смысле побольше энергии.
- Говорите «неплохо». А сами ее разбазариваете!
- Но я же не думала! С такой-то точки зрения… Хотя сейчас вот вы сказали – а ведь точно. Я с ней поговорю – и как будто вагоны грузила.
- Это она вас грузила. А вы принимали на себя ее груз проблем. Оно вам надо?
- Да нет, конечно… Зачем мне? У меня своих проблем выше крыши.
- Какие же?
- Да разные. Например, муж. Бывший. Я его люблю – ну, чисто по-человечески. А может, и больше. А у него другая семья. И там все неблагополучно. Она его приворожила. А мне его жалко, он ведь хороший! И все-таки родной человечек…
- Эти переживания доставляют вам радость?
- Что вы! Какую радость??? Сплошные мучения. Я ведь все думаю, думаю, как ему помочь, и не знаю…
- А вашему мужу сколько лет?
- Он немного старше меня. Но это неважно!
- Важно. Взрослый человек в состоянии сам решать свои проблемы. Если хочет, конечно. И если не привык перекладывать их на других. Вы с ним общаетесь?
- Да, конечно! Он приходит навестить детей. Ну и поговорить. Пожаловаться, как ему там плохо.
- И вы его жалеете. Да?
- Ну конечно, жалею! Сердце кровью обливается. Ему же плохо…
- А вам, стало быть, хорошо.
- Нет, мне тоже плохо.
- Тогда сами подумайте: и чем же вы можете ему помочь? К его «плохо» добавить свое «плохо»?
- Нет! Нет! Я ему дарю то, чего у него нет в той семье. Понимание… Поддержку… Тепло…
- А взамен?
- Не знаю. Благодарность, наверное?
- Ну да. Он благодарит и несет то, что вы ему дали, в ту семью. Потому что там требуют, а своего тепла у него не хватает. Тогда он берет это у вас. А знаете, почему вы обессилены?
- Нет, я как раз по этому поводу к терапевту иду. Чтобы он сказал.
- Ничего он вам не скажет. Терапевт лечит симптомы. Ну, витамины пропишет, может, массаж. И все! А причины, причины-то останутся!
- Какие причины?
- Вы не любите себя. Вы пытаетесь любить других, не полюбив прежде себя. А это так энергозатратно! Вот и чувствуете себя выпотрошенной.
- И что же делать?
- Я посоветовал бы обратиться лицом к себе. И подумать, нужно ли вам так выкладываться, чтобы другим было хорошо. Причем за счет вашей жизненной энергии. Скиньте их с себя! Перестаньте быть донором. Хотя бы временно! И начните любить себя, баловать себя, питать себя. Тогда через какое-то время вы наполнитесь и засияете. Как лампочка! Иглаза ваши загорятся. И сердце нальется теплом. Вот увидите!
Он говорил вдохновенно, глаза его горели, и я думала – какой интересный человек! Такой умница! Интересно, кем он работает в жизни?
- Ну вот вы меня учите жить, а сами тоже больной! – вдруг сообразила я.
- Нет, я не больной. Я электрик. У меня просто обеденный перерыв. Кстати, уже кончается. Вон напарник идет со стремянкой, сейчас будем лампочки менять! До свидания, и здоровья вам! Душевного – прежде всего. И хватит быть донором!
Я так и осталась сидеть с открытым ртом, наблюдая, как мой знакомец вскочил и присоединился к мужчине постарше, который действительно шел по коридору со стремянкой. Боже мой, ну как я сразу не заметила, что он был одет в синий форменный комбинезон? Наверное, из-за его глаз – я ведь почти не отрывала от них взгляда.
И у меня ощущалось странное тепло в груди, как будто туда что-то влилось, такое приятное и живительное. Я даже почувствовала, что силы возвращаются ко мне. «Законы физики, кстати, общие для всех тел. И для человеческих в том числе», – так он сказал мне. Я вдруг ясно вспомнила, как на уроке физики нам показывали опыт с сообщающимися сосудами. Когда в один доливают воды, уровень в другом тоже поднимается. И наоборот. Наверное, пока мы общались, этот странный электрик поделился что-то таким, что в нем было – жизненной энергией, вот! И ее уровень у меня повысился. То есть он мне дал, а я взяла.
Я вскочила с места и помчалась по коридору, догоняя электрика.
- Погодите! Это что же получается? Вы – тоже донор?
- Донор, – улыбнулся он. – Только я, в отличие от вас, делюсь энергией добровольно, потому что у меня в избытке!
- А почему ее у вас много? Есть какой-то секрет?
- Есть. Он очень простой. Никогда не позволять высасывать себя до дна, нажимая на кнопки, и никогда не включаться в то, что не в твоей власти. Вот и все!
И они с напарником свернули в какой-то кабинет – давать людям свет. А я задумчиво пошла по коридору обратно, по дороге раздумывая о том, что все равно хочу быть донором. Только сначала подкоплю Любви, чтобы мой источник жизненной силы наполнился до краев. И обязательно научусь нести людям свет – так же, как этот замечательный электрик с мудрыми глазами черепахи Тортиллы.

Автор: Эльфика

Добавлено через 4 минуты
Nick, спасибо за указание авторства

Научите меня танцевать

© Copyright: Чуса Вербина, 2010
Свидетельство о публикации №110092806408

Научите меня танцевать,
как весеннее солнце, с рассветом
что приходит всех нас оживлять,
как зеленые листья под ветром,
научите меня танцевать.
Словно в бурю зимою снежинки,
собрались что в ночи поиграть,
словно теплые в луже дождинки,
научите меня танцевать.

Чтобы в танце могла на мгновенье
как Наташа Ростова на бале,
что кружилась тогда с кавалером,
позабыть все свои я печали.
Ощутить что б себя вольной птицей,
что играет в воздушных волнах,
Чтобы в танце кружить! Чтоб кружиться!
Научите меня танцевать.

И не важно: сама, в хороводе
или в чьих-то объятиях я
пусть танцую совсем не по моде,
научите меня танцевать!
Как ребёнок танцует, услышав,
где-то музыку, песни слова.
Я не верю, что это так сложно.
Научите меня танцевать!

Вы ответите: если не трудно
это всё, то иди и танцуй
как ребенок, как птица, как вьюга,
как густая трава на лугу.
Но в ответ я скажу: "Не умею.
Нет, не то... Просто я не могу
танцевать словно солнечный зайчик на ветке,
словно рябь ветерка на пруду.
Не хватает внутри мне свободы,
не хватает мелодии мне.
Я хочу, но внутри непогода,
Внутри буря бушует, метель.
Буря тоже движение, только
мало в ней и любви, и добра.
Под мелодию бури мне больно
танцевать, словно буря та - я."

Научите меня забываться,
и в себе эту бурю гасить.
Научите меня целоваться.
Научите всё в мире любить.
Научите меня танцевать,
словно миг я последний живу.
Научите меня танцевать,
как танцует огонь на ветру.
Как танцует мгновенье на спичке
на ветру небольшой огонёк.
Научите, иначе погибну
в неисполненном танце своём!

Слава разместил текст авторской песни:
История старая как мир
Copyright © 2010 Сацук Андрей

Я к ней пришел на радостях,
А у нее мужик в гостях!
А я, с вином и в пиджаке
Три розы чайные в руке.

А у неё халат помят,
И на ноге большой синяк,
Бутылка водки и салат
Ополовинены стоят.

Мужик на кресле, взгляд тупой,
Ширинку, гад, прикрыл рукой
Я крикнул грубо,- Кто такой !?
А он мне, - Ты-то, кто такой ?

Я говорю, - Еёный муж,
Она, - Уж да-уж, да-уж ...уж !
Мужик, - Видать зашёл в "час пик"
Тогда здорово, родственник !

Кричу, - Не мать ты мне, не брат,
А ну, бери слова в обрат !
Схватил утюг, - Держись мужик !
Мужик к ней за спину ... и сник

Она, - Положь утюг, дебил !
А я ей, - Я его купил !
Она, - не путай, тварь, рамсы,
Твои здесь майка да трусы

Ты здесь никто, ты здесь ничто.
Твои здесь брюки да пальто !
- А что его здесь ?, говорю
Она, - А я, его люблю !

А как же верность и семья ?
А как же дочь, а как же я ??
- А ты, отседова иди,
К тебе ни капельки любви

Тут я устал, тут я присел,
Салату пару ложек съел,
Открыл вино, махнул стакан
В глазах рассеялся туман ...

Взглянул я трезво на неё ))
Стоит в халате мумиё.
Ни приготовить, не подать,
Опять же, конченная бл...ть,

Стервозна, склочна и вредна,
Морщины, складки, седина,
Гипертония, целлюлит,
С мозгами острый дефицит,

Варвара - тёща, полный мрак!
И тесть, законченный дурак,
Пятнадцать соток огород,
В саду гнилой водопровод,

Получки, как в песок ручей,
Заначки, найденные ей,
Скандалы, ревности к друзьям,
И храп пожарный по ночам.

Тут я вздохнул, тут я привстал,
Цветы с вином в пакет убрал,
Мужчину хлопнул по плечу
Ну ладно, братец, полечу!..

Она, - Куда это с вином?
А я, - Давай штаны с пальтом,
Обнял супругу, чмокнул в бровь
Привет! Совет вам да любовь!