Байки от UGO

Да простят меня люди хоть когда-нибудь военные, речь пойдет о замполитах.
Ну, не люблю, вернее, не любил я их. Не везло мне с ними – за время службы попадались разные, но все какие-то с изъяном, что ли… Всех, с которыми жизнь плотно сводила, помню по еще совковым временам. Позже их, бедняг, расформировали, и они как тараканы попытались разбежаться по боевым должностям, еще не зная, что штат оставят и даже увеличат, переименовав замполитов в помповоспов, психологов и прочую нечисть. Знаю точно, что были и среди них толковые ребята, но мне они не попадались, все где-то рядом, но не у нас…
Так, что-то вспомнилось о трех их них.

Горин.

Это мой первый персонаж. Мой первый замполит моей первой (она действительно числилась первой) роты. Уникальный человек, который не умел ничего, кроме главного – пудрить мозги. Был ужасно неряшлив, но вклинивался в разговор с 10 метров. Он шел, всегда пощелкивая пальцами, и по этому звуку мы узнавали конец нашего отдыха. С 15-ти он оценивал тему беседы, а через 5 метров у него уже была приготовлена речь. Места в этой речи не было больше ни для кого. Любое слово оппонента вызывало пренебрежение и ответную тираду. Говорить с ним было невозможно. Это был монолог знающего все обо всем. Был действительно не глуп. Если его оставляли ответственным по роте, политинформация продолжалась с подъема и до отбоя, с небольшими перерывами на справление естественных нужд. Как любил говорить про него ротный: «Рот закрыл – рабочее место убрано!»
С одного из очередных строевых смотров ему не удалось сбежать, а смотр проводил командир части, весьма строгий и оригинальный в своих высказываниях. Он, скептически скривив губы, сверху вниз осматривал каждого очередного претендента на взыскание, и после стандартного представления жертвы: «Командир взвода, лейтенант Иванов», ласковым голосом удава, например, говорил: «Выбросьте ваши петлицы, лейтенант». А следующий за ним комбат все аккуратно записывал в блокнотик. Ну, не может быть в молодом строевом офицере все прекрасно, и блокнотик активно пополнялся записями… Вот и очередь и старшего лейтенанта Горина подошла. Взгляд командира упирается в кокарду на фуражке:
– Выбросьте вашу кокарду… нет, выбросьте вашу фуражку, старший лейтенант. Почему не брит?
– Брился, бритва плохая.
– Выбросьте вашу бритву, – взгляд скользит ниже. – Выбросьте ваш галстук, выбросьте вашу рубашку, выбросьте ваши петлицы, выбросьте ваш китель, выбросьте вашу портупею, выбросьте ваши брюки, выбросьте ваши сапоги… – и, поворачивая голову к комбату. – Комбат, выбросьте на@@й этого старшего лейтенанта!
К слову сказать, очень скоро перевелся он куда-то на вышестоящую. Все-таки главным в те времена была способность пудрить мозги, а в этом Горину не было равных.

Кипин.

Вторым, с кем встретился «плотно», был замполит части, целый полковник. Не успел я еще хоть как-то зарекомендовать себя на должности молодого комвзвода, как он меня вызвал. Нахрена? Чем я так провинился, молодой секретарь ротной партячейки (была такая повинность). Все протоколы не проведенных партсобраний в порядке, Родину люблю, выпиваю в меру под контролем старших товарищей, по девкам не бегаю. Оказалось – просто для доверительной беседы. И вовсе не пытался он меня вербовать – ласково и честно так поговорили о жизни, о молодой семье (я как раз только женился), что семья – это тыл, как тяжело быть женой военного, и что надо делать, чтобы она (семья) не распалась.
Мы как раз с женой сняли полдомика в деревне километрах в двух от части, и для экономии времени и поддержания формы на службу я летом бегал, а зимой ходил на лыжах. Несколько раз, будучи ответственным по роте, прибегая к подъему, встречал на проселочной дороге от деревни нашего полковника, причем все разы он как-то прятал от меня лицо. На вопрос всезнающему старшине роты получил такой же простой ответ: «Не, живет он в городке, а в деревне у него баба, это ж все знают». Какие-то теплые, доверительные что ли отношения у меня сложились с нашим замполитом, пока его не сняли. А выгнали его по глупости.
88-й год, апофеоз перестройки, игры в демократию, в том числе и в войсках. Повздорил он сильно на эту тему с замполитом хозроты, натуральным хохлом Серегой Овсием. Кто в этом споре был прав – старший лейтенант или полковник – очевидно, но! Овсий был всеобщим любимцем, из сборища разгильдяев – свинарей, поваров и водителей – смог создать управляемое сообщество, и, самое главное, – ансамбль народной украинской строевой песни. Генералы плакали и просились в туалет, когда пятая рота, следующая на праздничных строевых смотрах неизменно последней, под барабан с баяном на три голоса затягивала «Запрягайте хлопцы коней». И первым голосом запевалы был сочный тенор самого Овсия.
Классическим примером игр в демократию были выборы народных депутатов. Округов у нас в части было тогда аж три, и от каждого выставлялся один безальтернативный кандидат. Но зато можно уже было голосовать против! Одним из кандидатов был, естественно, (а кто ж еще?) замполит части Кипин. Авторитет его тогда уже серьезно шатался, и дабы не пролететь случайно, он выбрал себе самый беспроигрышный вариант: округ номер 3 – хозяйственная + учебная роты. Вариант был самый что ни наесть демократичный: Кипин отдавал себе отчет в том, что хозрота вся будет против, но в ней всего в наличии 50 человек, зато в учебке – все 200 зеленых пацанов, которым лояльный ротный как объяснит, так и будет! Все абсолютно по демократичному, и выборная борьба в наличии и честная победа прогнозируема. Одну мелочь не учел хитрый Кипин: учебка за три дня до выборов выпустилась и была расформирована по другим ротами и частям. И осталось в ней 23 живых с непонятным мнением человека против 50 с лишним гарантированных оппозиционеров из хозроты. И выборы Кипин таки просрал, но не смирился, объявив их недействительными. Приехавшая из Москвы комиссия нарушений не обнаружила, только обрадовавшись такому яркому проявлению демократии, результаты объявила законными, рубанула шашкой и Кипина с треском выгнала на пенсию, вспомнив ему еще и аморалку.

продолжение надо?

Игорь, а-то!

Околот.

Это песня. Да простят меня украинцы, он тоже был хохлом, но Овсию не ровня. Если только можно представить, что человек может чего-то не уметь, так все это не умел Околот. И при всем этом он был уверен как раз в обратном. Никакие жизненные неурядицы не могли поколебать эту его уверенность. Его прислали к нам в роту на смену Горину, и только тогда мы узнали, что Горин был хорошим замполитом. Среди бесчисленных недостатков главным и совершенно ужасным для такой должности я бы отметил абсолютное неумение свободно говорить (то есть болтать языком). И как два гвоздя в гроб – он был не пьющим и не курящим! Не сказать, что пили тогда много, просто совсем непьющий замполит у всех нормальных мужиков мог вызвать подозрение, но ему и нам это было только во благо – трудно представить, что бы он мог натворить, если бы пил…

О вреде курения.
Настоящие мужчины пользовали в те времена два вида курева. Мы (трое из четырех взводных) курили «Яву» явскую (в отличие от поганой дукатовской), непременно шестой линии – она отличалась особо мягкой набивкой. Но самые настоящие – исключительно питерский «Беломор» знаменитой фабрики им. Урицкого. Ротный Гена Шитиков и наш старшина Севкин были самыми настоящими. Причем смолили они его в два ствола в канцелярии ротного, ибо канцелярия считалась местом неприкосновенным в роте, где, вообще-то, курить запрещалось. Канцелярия – комнатка метров семи с окном, которое на зиму заклеивалось наглухо. Большую часть ее занимали стол ротного, сейф и шкаф с ценностями. В углу у входа притулился стол замполита. Шитиков за своим столом, а Севкин на стуле для посетителей неспешно обсуждают насущные проблемы, безостановочно смоля «Беломор», дым стоит плотным сизым туманом, в углу неуютно чувствует себя некурящий Околот. Надо сказать, что старшину, заслуженного старшего прапорщика, пережившего на этой должности уже нескольких ротных, замполит боялся почему-то больше, чем ротного. И это правильно – тот вполне осознавал свою ценность, знал, что хороший старшина в армии на вес золота, куда как дороже замполита, и потому, будучи формально ниже по должности, посылал его далеко не по уставу и за боевую единицу не считал, справедливо полагая, что от того в роте только вред. Ротный вел себя более демократично, понимая, что от политотдела кое-что зависит в собственной дальнейшей службе.
В общем, набравшись глупой храбрости, вдохнув побольше дыма (трудно назвать ту атмосферу воздухом), и не сильно подумав, Околот, обращаясь к ротному, изрек:
– Геннадий Владимирович, а может, вы больше не будете здесь курить?
Дымящийся окурок повис на краешке губы раскрывшегося от безмерного удивления рта Гены, рожа Севкина расплылась в предвкушающей дикое удовольствие улыбке, и после глубокой мхатовской паузы Шитиков выдавил из себя рык негодующего льва, которому случайно наступили на яйца:
- Околот, а может, ты лучше пойдешь :):):)@й?!!!
Рассказывал нам это Севкин, мы ржали.

Лыжи.
Как всегда неожиданно наступила зима, а с ней и лыжный сезон. Командир части был лыжником, причем для своего возраста очень неплохим, и весь офицерский состав, без исключения, обязан был тоже быть лыжниками, неплохими. Просто так, к слову: Околот родом из южной Украины, учился в Донецке. На вопрос ротного об умении ходить на лыжах ответил просто и по-мужски – «конечно!» Вот только лыжи он не успел купить. А, кстати, единственным некурящим среди взводных был у нас Вова – лыжник-разрядник, имевший в своем арсенале на зависть всем прогрессивным лыжникам-любителям передовое чудо западной спортивной промышленности – пластиковые беговые «Fisher» аж за 180 рублей, плюс какие-то не менее крутые палки, плюс такие же ботинки с какими-то особыми креплениями. И так ему не повезло, что у него единственного с Околотом совпал размер ноги. В общем, Околот попросил прокатиться. А у нас это тогда было в норму: трасса-пятерочка была проложена в лесу, начиналась и заканчивалась почти у казармы. Перед обедом полчаса пробежаться по лесу – только в радость для улучшения мироощущения и пищеварения. Правда трасса не была простой – четыре довольно крутых спуска, один с поворотом, столько же подъемов, елочки-сосенки, пеньки-коряжки. Даже подготовленному лыжнику первый раз лучше не торопиться…
Вова был москвичом и эстетствующим жмотом. Очень обижался, когда в самый ответственный момент оказывалось, что его пайка из «тревожного» чемодана съедена нами, и называл нас нехорошими словами, но сам пожрать чужого никогда не гнушался. Не знаю, что на него нашло в тот раз, но лыжи он Околоту дал. Видимо потому, что был он главным комсомольцем части, готовился к всесоюзной конференции и из меркантильных соображений решил не портить отношений с политотделом. Это было ошибкой.
Вернулся Околот через полтора часа, когда Вова уже час как активно волновался, и не зря – в руках замполит-лыжник держал разломанный пополам левый «Fisher» и погнутые с отломанными лапками палки. Как можно было сломать пополам полностью пластиковую лыжу, трудно представить, но он это смог! Наверное, много раз пытался, но удалось только на втором спуске (том, который с поворотом), то есть в самой дальней точке дистанции, а потом час перся назад пешком по лыжне, испоганив ее.
– Ничего страшного, Вова, я тебе ее склею, – проблеял Околот.
– Я тебя сейчас буду убивать, Околот, медленно и с наслаждением, – простонал Вова.

Боевая тревога
Каждый из офицеров роты обязан был ходить ответственным по роте, то есть приходить к подъему и уходить после отбоя. Плюс еще наряды для взводных – дежурным по батальону и начальником караула. Замполитов по батальону и в караул не ставили, но по роте – это святое. Однажды в выходной день комбат решил проверить роту и увидел в лучшем в части подразделении полный бардак и Околота, мирно дремлющего в канцелярии. Сильно наказывать замполитов нельзя – это прерогатива политотдела, поэтому поругавшись, он просто запретил ставить его ответственным. Зато разрешил это делать нашим сержантам-замкам – с ними в роте было гораздо спокойнее. Это, когда над ними есть старший начальник, который ничего не требует, они просто разгильдяи, а когда сами начальники – все в порядке.
У Околота оставался всего один наряд – помощником дежурного по части. Но не долго. В самое глухое ночное время – с двух до шести, когда дежурный спит, помощник рулит частью. То есть просто сидит на пульте с телефонами и громкой связью и принимает доклады. Есть только одна обязанность – своевременно и в экстренных случаях разбудить дежурного. В те времена систему оповещения предельно упростили и для всех случаев жизни оставили только два сигнала: «Сбор» и «Боевая тревога». Первый сигнал служил для сбора части во всех случаях мирной жизни, второй означал, что началась настоящая война, или как минимум нападение на часть. Оба сигнала включались обыкновенными тумблерами, тогда еще без всякой защиты.
В три часа ночи тяготы воинской службы сморили праведную околотовскую головушку, и она вольно и мягко (потому что в шапке) упала. Росточку он был немалого – под метр девяносто, как раз, чтобы достать головой до пульта. Что-то щелкнуло, но чистый и не испорченный заботами об отечестве мозг Околота никак на это не откликнулся, уходя в забытье. Звуковой сигнал в штабе тогда не был предусмотрен, только в подразделениях и в квартирах военного городка, а горящее табло со словом «Тревога» только добавляло интима, поэтому, когда в штаб, на ходу застегивая ширинку, с дикими глазами влетел командир части, и дежурный в комнате отдыха, и Околот на пульте еще спали. За эти несколько минут машина завертелась, роты были подняты, посыльные по окрестным весям отправлены, народ начал прибывать в часть… В общем, вернуться к мирной жизни оказалось гораздо труднее, чем «начать войну». Командир был недоволен. Недовольство выражалось громким нецензурным криком и обещаниями всех расстрелять на месте, но после осмысления случившегося и дабы не ударить в грязь лицом перед личным составом, мероприятие решено было продолжить – просто так, в качестве неожиданно внеплановой командирской проверки. Вообще-то и раньше все тревоги начинались неожиданно, только почему-то все точно знали время их начала.
Околота отстранили от всех нарядов, к оружию подпускать запретили, «тревожные» тумблеры заделали защитным кожухом. Нет худа без добра.

Ленкомната.
Главной и почти единственной вотчиной замполита роты была ленкомната. Помните? Такое помещение с плакатами на стенах, партами, стульями, кафедрой и обязательным бюстом живее всех живых Ильича. Была она у нас сделана давно и качественно заботами и при материальной поддержке родителей наших «блатных» бойцов. Но не повезло Околоту, а, вернее, это нам не повезло: в связи с предстоящими на базе нашей части очередными сборами политсостава системы решено было все ленкомнаты переделать. И объявлен конкурс на лучшую из них, и призы, и награды. Сроку – два месяца. Это много, вполне достаточно, но не для Околота. Ротный вызвал его, поставил задачу, нас – взводных и старшину – обязал всячески содействовать. Прошла неделя – Околот собирает материалы. Прошло две – все на том же этапе. Прошел месяц – полет нормальный, конь не валялся. Осталось две недели – замполит с гордостью предоставил на осмотр ротному стопку плакатиков, взятых в политотделе. Все, дальше ждать было нельзя. Для взводных объявлено казарменное положение, Околоту настоятельно рекомендовано не вмешиваться. За три дня я с нуля научил бойца сносно писать тушью, вместе с ним мы покрыли письменностью двадцать квадратных метров плакатов. Кто-то резал фанеру и пенопласт, грунтовал и красил, кто-то фотографировал «педеровиков производства» и клеил их фэйсы, работа кипела. Нашлись и художники, и столяры, и даже чеканщик – только бы не ходить на смены и в наряды. Тем более что всем был предоставлен режим полного благоприятствования и обещаны золотые горы. Околот осматривал свою вотчину и пытался давать советы, но даже при бойцах мы посылали его подальше.
Успели! Более того – на конкурсе комната заняла второе место в части.
При подведении итогов Околот с гордостью принял почетную грамоту за второе место и глубоким осознанием собственных заслуг – личную благодарность от командира части. Мы все и даже наш комбат с замполитом батальона плакали от умиления. Вечером замочили это дело.

Потолок.
Ежегодные учения – дело нудное. Для строевых офицеров нижнего звена кроме бестолковой маеты на неделю с лишним ничего. У бойцов режим не меняется никак, а нам только геморрой – спим чаще в ротах, едим как попало, пишем какие-то дурацкие разнарядки, похоронки. Бродим по объектам с мыслью «где бы спрятаться», но нельзя. Короче, играемся в войнушку. Лучше уж в поля уехать, но не всех посылают.
Очень поздний вечер очередного дня учений. Сидим в роте, ждем ротного с совещания у комбата, надеемся, что отпустят домой поспать (до дома-то 300 метров). Не тут-то было. Ротный приходит от комбата в первом часу ночи какой-то злой, видимо после нетрадиционного секса, и готовый все то же самое проделать с нами. Получаем общую порцию секса за то, что «ничего не делаем» (собственно, так оно и есть, но так оно и было всегда – делать-то нечего!) и садимся писать планы на следующий день: рытье окопов, перераспределение постов (кого-то поубивало), выдача новой порции гранат и прочая хренотень, но, слава Богу, на бумаге. Она все стерпит. Замполит питается переложить на нас написание похоронок и благодарственных писем, пошел в задницу, сам пиши. Очередное сборище – в три часа ночи в штабе батальона, комбат сам будет всех нас иметь.
До четырех ждали комбата, потиху кемарили, потом началось истязание, но совсем по другой теме, к чему никто не готовился – «тактико-технические характеристики вооружения вероятного противника». Ввиду почти полного нежелания в полпятого утра знать означенный предмет, и отвечать точно и ясно, а также в связи с тщетными попытками рассмотреть эти самые ТТХ на плакатах вдоль стен, истязание проходило вяло. Собственно, истязался Гоша Кочетков, наш взводный, мой сослуживец, а остальные в разной степени спали. Истязание выглядело примерно так. Комбат спрашивал:
– А доложите мне, лейтенант Кочетков, ТТХ, э-э-э… бомбардировщика В-1В (этот плакат был на стене сбоку от комбата). Смотреть прямо перед собой! Экипаж?!
– Э-э-э… Один чело…(Это Гоша увидел средний палец ротного и неправильно понял намек) Два человека! (Это Гоша увидел два моих пальца)
– Хм, правильно. Так, боевая нагрузка?!
– Э-э-э-э… (трудно подсказывать тонны, пальцев не хватает)
– Та-а-к, не знаем, – комбат уже веселеет, – Практический потолок!!!?
То ли что-то знакомое сквозь дрему услышал Околот в последнем слове, то ли ротный его своевременно локтем в бок толкнул, только вскочил, изображая абсолютную бодрость, наш замполит и громко и четко по уставу ответил:
– Я!!!
– Все свободны, – сказал комбат после того, как слезы перестали литься из его глаз, а народ почти остановился после неудержимого хохота. – Околоту – зачет!


Все случаи абсолютно из жизни. Ни одна фамилия не выдумана

Игорь!! Я плакал 8-)
Спасибо огромное!

UGO
Просто супер!!!

UGO,
Наконец-то мы нашли человека, который писал сценарии для всех серий сериала "Солдаты".
Очень интересно почитать :) Даж, сон отбило на работе! Спасибо!

Уго, не много напомнил молодые годы проведенные в ГСВГ, и так далее...
Даже почему то взгрустнулось от прочитанного....
Удачи! Как говорил наш старшина прапорщик Авазян" Короче филисовский". Удачи в творчестве,слог правильный и хороший .

Ну, что? Продолжим тему сослуживцев? Замполиты кончились, но других, не менее ярких персонажей еще есть чуток.

Вяленый Шварц.
Гогу Доброва вообще-то звали Игорем, Гога пришло с ним еще из училища. Мы учились и выпускались вместе, а потом попали в одну часть. Гога был хорошим офицером и просто пацаном, умным, хитрым, в меру честным, слегка пьющим – в общем, золотым медалистом совершенно заслуженно. Ничего плохого про него не вспомню. Кроме всего прочего хорошего был он ужасно крепок – просто комок накачанных мышц. И при этом росточку совсем небольшого, пропорционально сложенный, сухонький и кряжистый как карагач. Такой миниатюрный Шварценеггер. Вот поэтому и прилипло к нему прозвище – Вяленый Шварц. Очень правильно оно выражало всю его суть – и физическую и духовную. Сломать Гогу невзгодами казалось невозможным, правда и проблем особых-то в его службе не было – обитал он с самого начала не с личным составом, а на командном пункте, где в подчинении – стол, безмолвный и со всем согласный. Я его, кстати, менял на должности – никаких проблем он мне не оставил. Мы и потом с ним пересекались много раз, и всегда оставались в обоюдном (я надеюсь) удовлетворении от мимолетной встречи…
В тот раз к нам в часть нагрянул бродячий от окружного госпиталя пункт сбора донорской крови. Это доброе дело. Кроме заслуг перед Родиной и Господом, обещался текущий выходной в день сдачи крови, еще один день к отпуску, плитка шоколада и бесплатный обед. Для молодого неженатого лейтенанта – кладезь халявы взамен на ничего. Наше руководство всех ступеней было уведомлено заранее, не только не сопротивлялось, но и настоятельно приветствовало (служба побоку), и мы полетели как бабочки на свет. Мы – офицеры, нам можно первыми, чтоб и дня побольше осталось в пивняк съездить, и в очереди среди бойцов не стоять. Прикольно, но только сейчас вспоминаю, что никого из начальствующего состава тогда с нами не было. Не знаю, почему. Я сдавал кровь четыре раза, но тоже только в молодости. В тяжелые времена 90-х возникала мысль сделать это за деньги, но не была реализована, скорее всего, к счастью. У меня, как оказалось, редкая кровь, и врач, глядя мне в глаза, говорил хорошие слова, и за этим делом высосал максимум, сказав напоследок весьма знакомое: «Хорошо пошла!!!...».
Но, не будем торопиться. Нас всех, примерно, двадцать человек завели в комнатку. Во главе ее, у окна, восседает тело главврача пункта сбора крови, и оно начинает нам рассказывать о вечном и великом (а нам не терпится), нас спрашивают о неприятных болезнях и что-то еще…
Гога опоздал и стоял позади всех, все, что ему оставалось – уши и слух. И он слушал…
Когда врач стал рассказывать о составляющих крови – эритроцитах, лимфоцитах и прочих удивительных гадостях, сзади нашего строя раздался плотный такой стук. Расступившийся строй лейтенантов показал Гогу, лежащего на полу навзничь с раскинутыми руками – глубокий обморок охватил его, он не верил во все происходящее, и был не готов к халяве...
Ему запретили сдавать кровь, а с нас высосали, он боролся, и позже ему это удалось, но, Гога, прости, я это помню. А в тот раз мы уехали в Москву, пили пиво в «Саянах» и вернулись почти мертвые – очень тяжело сдать пол-литра крови, возместив её тремя-четырьмя литрами пива.

На стройках Отечества

Навеяно историями Nick-а. И не думал, что вспомню когда-нибудь:
Вообще-то я дипломированный строитель. Мастер ПГС, каменщик-монтажник не самого низкого 4-го разряда, выпускник МАСТ-а образца 1981 года, красный диплом. Трудовая еще с тех пор. Это потом я случайно решил стать военным, а тогда, в 77-м: мама-строитель, папа-строитель, друзья мамы и папы - строители, техникум в 400 метрах от дома. Ловушка. И я в нее попал после восьмого класса на три с половиной года. Кто-то скажет «полтора потерянных года детства»? Так вот нет! И хоть напрямую приобретенная тогда профессия практически не пригодилась, все равно я считаю, что те годы очень многое мне дали вообще и для понимания жизни в частности. Пока счастливые советские школьники готовились к выпускным, я уже горбом зарабатывал абсолютно честные деньги на практиках, и никто со мной не вошкался как с маленьким, родителей не вызывали (хотя моих и так знало все руководство и половина преподавателей). Есть проблема – сняли стипендию, еще одна – свободен.
До дома было четыре минуты ходьбы, если не тормозить, но тормозить приходилось, потому что через две минуты надо было преодолевать пивную. И если в первый год учебы это еще удавалось по крайней молодости, то потом – только через кружку пива. Может, кто-то еще помнит тот замечательный пивняк без названия в полуподвальчике дома № 10 по ул. Козлова, напротив военного кладбища, рядом с детской библиотекой им. Я.Мавра? В церкви на кладбище бабушка тайком от партейных родителей меня окрестила, в библиотеке я приобщался к прекрасному и вечному, а в пивнушке познавал жизнь в одном из ее проявлений. Пиво там всегда было свежим и неразбавленным, в отличие от соседней «банной» пивнухи, нередко проскакивало даже «Бархатное», а народу почти всегда немного, многолюдно становилось только после четырех, когда заканчивались смены на заводах дальше по трамвайной линии, а в шесть она уже закрывалась. Продавщица тетя Маша, строгая и неприступная, по совершенно непонятной причине прониклась к нам (нас было трое друзей) материнской теплотой и продавала копченую ставриду даже тогда, когда для всех остальных она заканчивалась. Работяги возмущались, но недолго: «Это мои ребята!» - гаркала тетя Маша и воцаряла мир. В 85-м сделали из пивняка кофейню, потом была рюмочная, теперь уже и не знаю.
Первая практика была еще на первом курсе, попали на капремонт театра Я.Купалы. По бестолковости занимались в основном ломанием стен и уборкой мусора, потому вспомнить особо нечего, разве что бутафорский череп, найденный в одном из подвалов: зарываешь его в кучку мусора, которую девчонки должны убирать, и наслаждаешься.

Бригада Громова

Вторая практика была настоящей, и проводил я ее чисто по блату в лучшей строительной бригаде Советской Белоруссии – героя соцтруда Громова...

Бригада Громова

Вторая практика была настоящей, и проводил я ее чисто по блату в лучшей строительной бригаде Советской Белоруссии – героя соцтруда Громова. Когда-то еще до геройства он был другом моего отца. Начальник треста приписки бригады тоже был знакомым нашей семьи. А сама бригада тогда находилась на самом передовом крае битвы за коммунистическое будущее, важнейшей стройке г. Минска – возведении скромного кирпичного жилого дома для тружеников то ли ЦК партии, то ли Совмина по улице Пулихова. Тогда я узнал, что и у нас бывают многодетные то ли партийные, то ли совминовские работники, которые могут разместиться исключительно в 5-ти и 6-комнатных квартирах с двумя санузлами и тремя-четырьмя балконами на разные стороны света. Очевидно, что строить эти скромные обители имели право только герои соцтруда . Какой либо особой архитектурой дом не блистал, очевидно, чтобы снаружи не сильно выделяться из общей массы домов рядовых строителей коммунизма, но имел особенность: балконы в нем были натыканы совершенно хаотично, их расположение не подчинялись формальной логике. По крайней мере, такое впечатление создавалось у прораба, мастера и работников бригады, но только не у архитектора проекта - у него балконы вписывались в одному ему понятную систему. Поэтому, когда он приехал с очередной плановой инспекцией процесса возведения скромного шедевра, тут же не обнаружил наличия одного балкона на четвертом этаже. А педаравики производства (я тоже там был!) заканчивали возводить уже шестой – мы работали с опережением графика, по-другому не могли, не имели права – мы работали под звездой героя!
Скандал. Продолжительные крики матом. Вызывание руководства всего, чего только можно. Частые взгляды туда-сюда: чертеж-дом, чертеж-дом – поиск пропавшего балкона. Ага, нашли! Только на чертеже – на доме действительно нет. Консилиум врачей – можно ли это излечить? Разве что ломать два этажа, но и тут – нет: наружный слой из облицовочного кирпича, будет видно.
Скромный бригадир наш кроме трудового геройства был еще по совместительству и членом, да не простым, а совета народных депутатов БССР (это типа парламент сейчас), а архитектор, к его сожалению – просто архитектором, хоть и широко известным в узких кругах. Победила власть народа: решено было эту квартиру всего с двумя балконами вместо положенных трех выделить в наказание самому худшему из лучших работников то ли ЦК, то ли Совмина из крайне нуждающихся в улучшении жилищных условий. И ничего больше не делать, а проект подкорректировать, один хрен: большинством голосов отсутствие одного балкона на внешнем виде дома никак не сказывалось, тут наш архитектор остался в подавленном меньшинстве.
Получили демонстративных звиздюлей от бригадира (который, кстати, сам был виноват), посмеялись, замочили и поскакали заканчивать шестой и начинать седьмой этажи – скромным труженикам то ли ЦК, то ли Совмина негде было плодиться дальше.
Если вы думаете, что бригада героя соцтруда это сборище праведников в костюмах с галстуками и женщин в красных косынках, так вот нет. На стройке матом не ругаются – им разговаривают. Пьют – все в большей или меньшей степени, включая самого героя, когда он на основной работе, а не в Совете или в какой-нибудь депутатской поездке. Людей в бригаду Громов подбирал сам. Были и молодежь и старики со стажем совместной работы почти 30 лет. Забыть не могу старичка, который шутя на глаз выкладывал угол и только по окончании работы, проверяя его отвесом, удовлетворенно хмыкал: «Учись, молодежь!» И его старушку-подсобницу 5-го разряда. А вот стажеров Громов не брал, я был блатным исключением. Бригада работала хорошо, очень хорошо, зарплата напрямую зависела от общей выработки, потому лишний бездельник-неумеха мог только снизить общий заработок. Очень не хотелось считаться блатным бездельником, приходилось стараться. На стройках отечества в ту пору тотальных дефицитов нормой было временное отсутствие раствора, кирпича или других материалов: нет материалов – нет работы, сиди, кури или мусор убирай, соответственно, и нет выработки. У нас я помню один такой случай. Вдруг закончился раствор – обычно он никогда не кончался, только к концу смены, а тут что-то не сработало. Громов устало матюгнулся и пошел в прорабскую сделать звоночек по телефону. Через полчаса одновременно примчались три машины с раствором, потом с чем-то еще, потом еще – не дай Бог, что-нибудь закончится, пусть уж лучше лишнее лежит и в отходы превращается, чем геройская бригада будет простаивать.
Заработки были хорошие: за свой месяц стажерства, работая подсобником по 2-му разряду, я получил 160 рублей. Это были очень приличные деньги, особенно в 17 лет.

Дима Бердник

Меня определили подсобником к Диме Берднику. Дима был евреем, причем этого ни разу не скрывал...

Дима Бердник

Меня определили подсобником к Диме Берднику. Дима был евреем, причем этого ни разу не скрывал, даже гордился: «Еврей со скрипкой – просто еврей. Ты поищи еврея с кельмой – долго будешь искать и все равно уткнешься в меня!» На вид – тридцатник, едва уловимый «одесский» говорок, весельчак, балагур и просто виртуоз кирпичной кладки – две нормы сложной наружной стены за смену – легко! Сидя на балке, торчащей на три метра наружу с восьмого этаже – легко! Но все это только после 11 утра. А три утренних часа это чаще всего был сгорбленный старик с пустыми глазами. Дима был абсолютным алкоголиком. Трезвым он просто не мог жить, не то, что работать. А вино в те архаичные времена начинали продавать с 11-ти утра и заканчивали в семь. Чтобы господа (а тогда еще товарищи) алкоголики не захлебнулись слюной от созерцания вожделенной жидкости и не смущали чуждых этой забаве граждан, торговля весь алкоголь старалась вынести или в отдельные магазины, или в отделы со своим независимым входом. Еще было модно делать такие амбразуры в глухих стенах: вся очередь стоит на улице, в амбразуру засовывается рука с засаленной денежкой, а вылазит уже с бутылочкой плодово-ягодного бальзама для души за рупь двадцать семь…
Иногда запасливые друзья наливали Диме стаканчик из вечерних запасов, но такое случалось редко –друзья тоже были не промахи выпить, чтобы что-то еще осталось и на утро. Плюс все-таки в «геройской» бригаде существовал неформальный закон – до 11-ти не пить. Дима этот закон нарушал только в самых крайних случаях и только при отсутствии Бригадира, ибо обмануть было нереально – даже запах первого стакана менял отношение Димы к жизни кардинально, и все сразу все понимали. До первого стакана руки у Димы были ватными, он, конечно, что-то делал, но работой это трудно было назвать: смотрел, как я тренируюсь, что-то подправлял, курил и ждал заветной минуты…
Так что в начале моего становления как самому молодому лежал мне путь с помятыми рублями в ближайший магазин, куда я обязан был прибыть не позднее открытия, а желательно уже через пять минут вернуться с добычей, иначе – каюк. Задача непростая, учитывая, что мне всего 17, выглядел на все 15, да еще и в рабочей одежде. «Жить захочешь – справишься» - шутил Дима, и мне от его взгляда становилось нехорошо – шестой этаж все-таки.
Но на деле все оказалось просто. Утренние алкоголики эпохи развитого социализма – народ сколь нетерпеливый, столь и понятливый, плюс значительная часть их была теми же строителями с нашего или соседних объектов. Второй или третий в очереди (первый уже и так был нагружен заказами) брали мою денежку и через пару минут выдавали заказ. Причем никто не возмущался, и все было абсолютно по-честному, даже сдача, если таковая вдруг рисовалась. А вскоре ко мне привыкли как постоянные клиенты к постоянному клиенту.
Нет, много Дима не пил, для начала хватало 0,7 на троих, а поддерживали его два товарища, состояние которых, впрочем, никак не выделялось. После этого менее чем за час, то есть до обеда, мы с ним делали утреннюю полудневную норму кладки. Руки Димы порхали, мне было очень трудно успевать за ним: работа подсобника – тяжелейший труд. Надо было домесить раствор до удобной напарнику консистенции, успеть подать и разложить кирпич на стену, потом туда же раствор так, чтобы напарнику только оставалось уложить это все в ажурную кладку. При этом еще важно было не огреть его лопатой с раствором. Хороший подсобник дорогого стоит и еще не каждому дается, а только лучшим каменщикам, мастерство которых требует воплощения в самом процессе ваяния, а не в нудной подготовке к нему. Потому многие пары формируются на годы и десятилетия, подсобниками работаю совсем молодежь или женщины. Первое время мне было очень тяжело, помню, что еле добирался до дома и практически сразу падал на кровать. Потом втянулся, замысловатый мат в мой адрес стал раздаваться реже.
За обедом на троих выпивалась еще бутылка, и вторую часть дня Дима с блеском в глазах носился по площадке как балерун, жонглер кирпичами и артист разговорного жанра в одном лице. Если погода и мое состояние позволяли, то делалось еще полторы нормы. Где-то в середине этого процесса оприходовалась последняя бутылка – ее действия хватало как раз до конца смены. Не помню, все ли пили в этой бригаде. Я – точно нет, за обедом хоть полстакана, но «тянул», наверное, каждый, даже женщины и Герой. В 11 и после обеда пили только группы по интересам, но пьяным никто никогда не выглядел! Как жил Дима период с конца работы и до утра, я не знаю, но судя по утреннему состоянию, тоже не без добавки. Это, можно сказать, ежедневный, будничный стиль, а ведь были еще выходные…
Технику безопасности Дима презирал: «Кто погибнет от цирроза, под трамваем не умрет!» - любил говорить. Поэтому на выносной балке, которая закладывалась кирпичом на восьмом этаже, он просто сидел ж0пой, ноги врозь, спиной к зданию, лицом к приключениям. При этом умудрялся принимать от меня кирпичи, раствор и все это укладывать в аккуратную стенку.
- А ни разу это…, не падал? – тихонько ужасался я, понимая, что, конечно, не падал, если все еще жив и здоров.
- От чего же! Конечно, падал! Я ж тебе говорил про цирроз! Три раза падал: с шестого, третьего и второго этажей!
- И как это?
- С шестого – в сугроб, зима была снежная, испугался сильно. С третьего даже испугаться не успел – встал и пошел дальше работать. А со второго, сука, ногу сломал! А все только потому, что трезвый был! Потом дал себе зарок – трезвым на балку ни-ни!
Это, как вы понимаете, лишь жалкая литературная адаптация Диминой речи, в реале окружающая среда взрывалась обилием мужских и женских половых органов, традиционных и нет способов совокупления, а детишки из соседнего садика замирали, жадно мотая себе на несуществующий ус .
Таким был еврей-каменщик, балагур и матерщинник, алкоголик Дима Бердник. Не знаю, что с ним сейчас.

Впоследствии мне повезло работать с этой бригадой на еще двух «коммунистических» стройках: возведении банного комплекса на 12 персон в дачном поселке ЦК на берегу Крыницы и строительстве второго корпуса общаги архитектурно-строительного факультета БПИ (а ныне БНТУ). Последней стройкой горжусь и часто вспоминаю, что на этажах с третьего по начало пятого студенты бьются лбом о стены, выложенные лично мной, где я работал первым номером со своим подсобником, за что и получил, хоть и слегка незаслуженно, по блату – по ходатайству героя соцтруда Громова – немалый 4-й разряд. Есть все же в строительстве приятный момент – всегда можно показать результат своего труда, и, дай Бог, стоять он будет долго.
В перерыве между баней и общагой случилась еще одна практика. Не желая выглядеть парниковым тюльпаном, я демонстративно отказался от «геройской» бригады и напросился в «самую обычную». Ну, меня и засунули, правда, не в саму обычную, но все же не в геройскую, а комсомольско-молодежную бригаду. Вот тогда я и узнал правду о работягах-строителях…

Светка Светагор

Светка была просто членом бригады, уже и не помню какой специальности, не в этом суть. Светагор это ее реальная фамилия (а может – Святогор, не знаю точно), и она как нельзя лучше отражала всю ее сущность…

Аааааооо...... А хде?!? Про Светку то?
У меня уже вся картинка советской стройки в голове нарисовалась...
Пронеслись в памяти эпизоды из к\ф "Девчата", "Девушка без адреса", "Приключения Шурика" и др.
Ждем с продолжения!!!

Светка Светагор

Светка была рядовым членом комсомольско-молодежной бригады, уже и не помню какой специальности, не в этом суть. Поначалу я считал, что Светагор это ее типа прозвище, но позже узнал, что реальная фамилия (а может – Святогор, не знаю точно), но она как нельзя лучше отражала всю ее сущность. Ведь что-то древнее и могучее, непокобелимое чуется в этом слове. Мощь и надежность былинных богатырей, необузданный нрав древнеславянских богов, святость и кротость вкупе с силой и решимостью.
Молодая девка – чуть за двадцать, не замужем. То ли «гора света», то ли « святая гора», но то, что «гора» - однозначно. Светы было много, очень много, примерно три меня на тот момент зеленоватого юношества. Она и росточку под 190 и весом, наверное, к 150-ти, причем не сказать, что толстая, и голосом бог не обидел, и нрава не кроткого, может ответить и словом и рукой, но степенна не по годам, а по размеру.
Поэтому, когда в первый день моей работы в новой бригаде где-то в пол одиннадцатого утра прямо у меня за спиной раздался гром небесный, я чуть не свалился с лесов:
- Рупь давай!
Дар речи и природная любознательность вернулись ко мне не сразу, зато одновременно:
- Зачем?
- Потом узнаешь, давай, не тормози, мне еще полбригады оббегать надо.
Заинтриговала, полновесный советский рубль пришлось отдать – типа купил билет на неизвестное представление. Подарок кому, аль помер вдруг кто?
Нет, никто не помер. Подарок – да! Для меня!
К обеду в бытовке стол уже был накрыт: все ссобойки (в том числе и моя) распотрошены и частично перемешаны, что-то из закуски еще докуплено, а в качестве декорации живописно натыканы разноцветные фауст-патроны плодово-ягодного счастья. Вот водку на стройке тогда никто не пил – считалось неприличным.
Я понял, куда ушел мой рубль, только не понял, зачем его с меня стребовали – ведь отмечалось именно мое вступление в бригаду. Тут уж или я на всех, или все на меня. Но – проехали. Выпили, закусили, поздравили меня с прибытием, поиграли в храпа как водится на мелочь и пошли работать дальше.
После обеда процесс принятия алкоголию не прекратился, а просто переместился во фракции по профессиональным интересам. Поскольку весь обеденный боезапас был легко и быстро оприходован, также быстро собрались давным-давно сформированные ячейки-тройки, в них единогласно были выделены требуемые, также давно определенные суммы, и назначились гонцы. Самые ленивые из них объединились по принципу «сегодня ты, а завтра я». Остаток рабочего дня прошел успешно.
Назавтра я, уже не ожидавший очередных поборов, снова был испуган тем же громоподобным воплем Светагора. Оказалось, что это добрая традиция коллектива, но я, молодая и зеленая @лядь, конечно же могу отказаться, и, если мне комсомольско-молодежная совесть позволит, поглощать свой обед втихаря и всухомятку, только с большой осторожностью.
- Эт почему еще?
- А чтоб слюнями не захлебнуться! – загоготала Светагор, и еще не схватившаяся свежевыложенная мной перегородка в полкирпича опасно завибрировала.
Рубль отдал, но за обедом заметил, что не у всех еще комсомольско-молодежных членов пролетарское сознание было на уровне: несколько человек (в основном женщин) «чернила» не пили. И никто им ничего на вид не ставил. Поговорил с бригадиром – молодым еще, лет 28 хлопцем, статью под стать Светагору. Бугор сказал, что все чисто по желанию: хочешь – сдавай и пей со всеми, не хочешь – не сдавай. Обещал вразумить Светку. Поэтому назавтра Светка Светагор, появившись опять внезапно как черт из табакерки, рявкнула уже ласковее:
- Рупь сдавать будешь?
- Не, спасибо за заботу, сегодня не хочу.
- Ну, гляди, соколик: захочешь – не возьму.
На том и порешили. К слову, последнее обещание Светка забыла и рупь от меня всегда принимала, когда я иногда решал не отрываться от коллектива. Но не каждый же день!
Отличия молодежной бригады на этом не заканчивались. Зарабатывали в ней, конечно, меньше. Собственно, и работали меньше, потому что внезапное преждевременно окончание наличия стройматериалов было в норме: иногда и по двое суток ждали, курили, пили, с чем-то вошкались, но денег к зарплате это что-то не прибавляло.
И уровень значимости стройки был соответствующий – это вам не баня для работников ЦК, а складские и технические помещения в промзоне радиаторного завода…
Помню, копали котлован, а из-под ковша экскаватора появлялись кости и вылезали каменные плиты с еврейской вязью – не знаю, на идише или иврите, не разбираюсь. Строились на бывшем еврейском кладбище, работы прекратили и сообщили наверх, но вскоре продолжили - всему начальству это было не интересно.
Я и раньше сомневался, но после этой практики впервые твердо решил, что со строительством свою судьбу связывать не стану. И все последующее время учебы в техникуме только укреплялся в этом решении.

Баня

Буквально пару слов о скромном быте передовых строителей коммунизма тех времен, то есть работников ЦК ВКПБ…

Спасибо, ВОЛОДЯР, что напомнил - я ж обещал про баню рассказать.

Баня

Буквально пару слов о скромном быте передовых строителей коммунизма тех времен, то есть работников ЦК ВКПБ…
Дом на Пулихова уже заканчивали с опережением графика, поэтому часть бригады сняли и перебросили на еще более важный объект эпохи передового социализма – банный комплекс на 12 персон в дачном поселке ЦК и Совмина где-то в районе то ли Крыницы, то ли Дроздов. Водохранилищ, правда тогда еще не было, а просто текла речка Свислочь. Я так понимаю, что это тот самый дачный поселок, который Шушкевич подарил западным послам, а первый и единственный президент забрал и вернул народу, то есть нам. Строительство было небольшим, можно сказать, камерным, поэтому отрядили всего восемь человек во главе с Героем (ввиду особой важности объекта). В остальные семь вошли подсобница Громова и три лучших каменщика со своими подсобниками. Я примазался к Диме Берднику. Стройка была важная, но до ужаса бестолковая – одноэтажное здание со стенами почти без окон толщиной в три с половиной (!!!) кирпича. Вот эту ровную метровой толщины стену под отделку с обеих сторон, по сложности как раз для практикантов, клали четыре лучших каменщика БССР во главе с героем соцтруда! Ну, и я там тоже отметился. Первые самостоятельно уложенные кирпичи легли именно в эту стену – испортить ее было практически невозможно. Наружный слой клал Дима, а все остальное – учись студент!
Стояло лето, жаркий август. В этом тенистом островке коммунизма под вековыми соснами воплотилась мечта рабочих и крестьян о прекрасном будущем, где от каждого – сколько можешь, но зато каждому – сколько хочешь (так, кажется, звучал девиз этого сладкого будущего?) Так сказать, рекламный образец. Правда, чтобы несознательные рабочие и крестьяне не нагадили (всех много, а прекрасного будущего мало), окружал его высоченный забор и штат охраны в парадной форме. Нас привозили на автобусе, охранник просто зачитывал список, мы соглашались и автобус ехал почти в самый дальний уголок рая, где и притулилась скромная общественная банька. Раз опоздал. С трудом добрался на чем-то общественном. Охранник долго что-то вызванивал, потом пешком (а это километра два) пришел злой Громов и забрал меня. Его предупредили, что это случай – последний. Лучше бы я вообще в этот день не приходил.
Домики разной оригинальной архитектуры на почтительно расстоянии друг от друга органично вписывались в ландшафт, заборов не было – а зачем они в коммунизме? Где-то примерно посередке фунциклировала тепличка общего пользования: захотел свежих огурчиков-лучков-помидорчиков-укропчиков – зашел и сорвал, даром. Все свежее, на натуральном говне взрощенное. Был и буфет-магазинчик. Работал, правда за деньги. Кто из тех времен знает, какой самый популярный сорт водки был у слуг народа? Скажете, было всего два сорта – 3,62 и 4,12? Так вот нет! «Слуги» довольствовались чем попроще да подешевле, а именно водкой «Посольской» по цене 3,52 за бутылку.
Одна беда была: в буфете не продавали «чернила»! Приходилось «довольствоваться» Посольской. Там я ее и попробовал первый и последний раз. С охраной было решено, что буфет нам можно было посещать один раз за день в строго оговоренное время при отсутствии хозяев жизни, благо по будням «хозяева» горели на работе.
Рядом со стройкой, метрах в 50-ти текла река, от бани ее отделял небольшой лесок. Как-то в обед в отсутствие бригадира и охраны в видимом пространстве, я решил прогуляться. Грибов – немеряно, под каждым деревцем – подберезовики и подосиновики! Только я раскатал губёшку и начал протягивать к самому красивому подосиновику ручонку, как из-за кустика поднялась белая фуражка с красным околышком и вкрадчиво произнесла:
- Нельзя.
- Ну, здесь же их много! Всем хватит!
- Нельзя, - с той же вкрадчивостью, но уже с оттенком раздражения.
- А прогуляться до речки хоть можно?
- Нельзя.
Я понял, наконец, что этот праздник жизни существует не для меня, и пошел дальше делать будущее слуг народа еще более светлым и чистым, то есть строить им баню.

Преддипломная

Это самая последняя перед выпуском практика, стажировка на дипломной должности – мастера объекта. Мне достался большой жилой дом авиаремонтного завода. Дом был на сдаче – то есть уже шла отделка жилых помещений, и я сначала не мог понять, почему к прорабу никак не зарастет народная тропа? Люди шли и шли, заходили в прорабскую строго по одному со свертками и пакетами, а выходили налегке…