Байки от UGO

О глупостях (окончание)

Так, спортом позанимались, поели, праздник Нептуна отметили, окей, пошли постреляем. Ведь на корабле полно стрелкового оружия и патронов к нему, естественно. Я не говорю о пушках и пулеметах, ведь кроме них есть обыкновенные ручные гранаты, пистолеты, автоматы и даже снайперские винтовки с боекомплектом к ним. А еще есть план боевой подготовки, предусматривающий учебные стрельбы и метание гранат… А еще помимо плана в море встречаются различные плавающие объекты, оцениваемые как не слишком нужные в хозяйстве и потому весьма удобные для стрельбы по ним. Если в этом случае корабельное начальство сыто подобными развлечениями, то на верхнюю палубу приглашаются свободные от вахты офицеры. К примеру, стандартной 200-литровой бочки хватает на 3-х – 4-х человек, если не телиться и ждать, пока она сама затонет. Мне дважды довелось испытать не пристрелянную СВД и калаш. Калаш победил с сухим счетом.

Каждый офицер должен знать, что есть «упражнение № 1 стрельбы стоя из пистолета Макарова». Это три выстрела по грудной мишени с расстояния 25 метров, ясно, что стоя. Накануне объявленного испытания боцманская команда мастерила буксируемую мишень. Шедевр инженерной мысли (как и все, выходившее из мастерской боцмана) включал большой кусок пенопласта с установленным на нем листом фанеры, к которому крепилась стандартная грудная мишень. Предполагалось выпускать мишень с кормы на тросе в надежде на штилевую погоду. Однако ветерок в назначенный день «Х» дул спорый, и на следующий день тоже, и на следующий… Стрелять по прыгающей на волнах мишени было бессмысленно. Снайперов в наших службах не готовили.

…По громкой связи объявили начало упражнения, выходить приглашали на бак. Минут через сорок я освободился и выполз полюбопытствовать… Кто-то из офицеров, стоя у леера, шмалял за борт из ПМ-А.
- А чо, старпом за бортом? – съязвил я в наглую, видя, что сам он руководит «стрельбами» и в твердом понимании, что мне за это все равно ничего не будет, поскольку он хоть и второй человек на корабле, но парень не обидчивый, а по званиям мы равны.
- Бери, шутник, обойму, а пистоль сейчас освободится, - не поддался на шутку юмора старпом.

Вообще действо было занимательным: старпом выдавал испытуемому ПМ с полной обоймой, боцман швырял за борт три пустых бутылки из-под сухача, испытуемый палил по ним из ПМ-а, старпом считал «недостачу» и что-то записывал в журнал. Хоть меня и не было в том журнале, я получил обойму и наставление:
- Три бутылки, пять выстрелов. Все три поражены – отлично, две – хорошо, одна – удовлетворительно.
- А еще три патрона?
- Утешительные на три с минусом.
Восхищаюсь военно-морским юмором и смекалкой.

Я, в общем-то, нормально стрелял на твердой земле, 24 – 27 всегда выбивал, но тут все качалось и все вразнобой. И хоть расстояние до «целей» не превышало 10 метров, попасть реально было сложно. Я дождался, когда одна из бутылок поднимется на гребень волны и без резких дергов нажал на куда надо. Спуск у ПМ-а был мягким (не то, что у моего штатного), бил он по центру (не то, что мой штатный – на семь тридцать), короче, попал! Бздынь, и бутылки нет. Цель поражена! Второй выстрел по той же схеме – еще один «бздынь»! Да я просто орел! Уленшпигель Тиль! Не, лучше этот – Вильгельм Телль! Корабельные восхищаются, я даже зарделся и на волне всеобщего уважения следующие два выстрела бабахнул мимо. На пятом собрался и третью мишень все-таки поразил.
- Оценка отлично! – объявил старпом. – Сдать оружие!
- Так еще ж три патрончика осталось…
- Патронов не жалко, а вот буты…, пардон, мишеней на всех может не хватить. После второй смены приходи, останутся – постреляешь.
Не склалось у меня со второй сменой, а вот напарник мой, Серега, отвел душу. Выкинули за борт штук сорок «мишеней» и палили из трех стволов, пока все «мишени» не потопили. Замечательное упражнение № 1 в морском варианте. Это нам и корабельному начальству было развлечение, а народ-то, оказывается, действительно оценки получал, почти по-честному.

Где-то ближе к концу четырехмесячного похода на одном из последних переходов командир дал добро на обучение матросов и старшин метанию гранат. Гранаты ни разу не учебные: боевые, наступательные – чистый безосколочный фугас, хотя как минимум два осколка из них все равно получается. Бойцам читается теория. Всем все понятно, да и что там не понять: корабль на ходу, надо зажать гранату со скобой в руке, разогнуть усик, выдернуть чеку, сделать пару шагов и бросить как можно дальше. Пример: граната летит, падает в воду, тонет, еще через пару секунд происходит подводный взрыв, на поверхности за кормой выплевывается небольшой пузырь. И все! Легко!

Рослый и мужественный на лицо старшина первой статьи все делает по науке, разгоняется и швыряет гранату и… Ничего никуда не летит. Он (и не только он) с удивлением смотрит на свою руку: в руке по-прежнему зажата граната с выдернутой чекой, рука разжиматься отказывается. В глазах бравого старшины поселяется ужас… «Всем с юта долой! Тихо, тихо, тихо… Разжимаем по пальчику, ты перехватываешь скобу…» - операцией руководит старпом, помогает мичман – начальник арткоманды. Рука старшины ему уже не принадлежит. Граната успешно освобождается и летит за борт. С характерным «пукающим» звуком лопается пузырь…
Занятия продолжаются. Старшина посрамлен, но сдаваться не хочет. Он выпрашивает у старпома еще одну попытку. На этот раз все проходит успешно – рука разжимается и граната улетает… Но не далеко – пролетая в сантиметрах от кормового леера, она бухается в море в метре от кормы. Звучит сочное многослойно-матерное на тему «что же ты такой неловкий?!» Но корабль, слава богу, на ходу, граната до детонации успела уйти глубоко – пузырь от взрыва почти никакой и метрах в 20 от кормы – нормально, чтобы ничего не повредилось.

Дальше гранаты кидают только те, кто сам этого хочет, и в ком уверены их начальники, то есть единицы матросов, несколько офицеров и мичманов (остальным это пофиг) и мы. Гранат еще полтора ящика. После третьего раза бросать уже не интересно. Больше инцидентов не происходит, пока в надцатый раз гранату не бросает мой друг, коллега и подчиненный – капитан Серега. Серега невысок, но коренаст, со спортом дружит, оружия не боится. Но бросать гранату просто так ему уже не хочется, ему интересно узнать, что же будет, если швырнуть ее как можно выше и, желательно, чтобы она взорвалась еще в воздухе.
…Граната летит высоко-высоко по «баллистической» траектории – Серега умеет бросать, у старпома почему-то открылся и не закрывается рот, но вот она все же касается воды, и тут же следует взрыв – достаточно далеко от корабля, чтобы быть опасным…

- Пи… Пиз... Пиздец, занятия окончены, - обмякнув, выдыхает старпом. – Еще пару бросков, и кто-нибудь кого-нибудь убьет. Лучше я сделаю это сам и сейчас.
Ну, еще как-то раз пытались закидать гранатами огромную морскую черепаху. Идиоты были, но, благо, черепахе было пофигу – она была в броне.

Вот так сурово развлекаются взрослые военно-морские дети.

Как в теплом и синем-синем море не искупаться? Примерно с мая прогревом воды открывается купальный сезон. С борта спускается трап-лестница, и все желающие свободные от вахты могут поплавать. Но с одним нюансом: подняться на борт разрешено по лестнице, а в воду попасть только с борта, а это прыжок с 6 метров. Сначала страшновато, потом норма. В местах якорных стоянок корабль болтает, но он все равно рядом и никуда не денется, а вот под Сардинией для якоря было глубоковато – корабль лежит в свободном дрейфе, и вроде бы на море штиль, но прыгнув воду, и оглянувшись, понимаешь, что он от тебя неумолимо удаляется. И сразу вспоминаешь, что под тобой два километра, и судорожно пытаешься его догнать. Страшно.

Один мичман клеил из спичек кораблики – не фигню какую-нибудь, а точную 40-сантиметровую копию испанского галеона колумбовских времен. Получалось здорово. Каждый снимает напряжение по-своему.

Хорошо, когда на берегу тебя ждет семья, хоть даже и из одного человека. А если всю лейтенантскую семью составляет сам лейтенант и его кот Котя? Можно, конечно, отдать зверя друзьям, но лучше взять его с собой – пусть сам узнает, почем фунт корабельного лиха!

Нет, все-таки одна женщина на корабле была – кошка Машка. А всего котов на корабле было три: Машка, ейный хахаль – совершенно бесполезный и трусливый боров Василий, ну, и Котя. Машка была простой серой кошкой, этакой подзаборной портовой шлюхой, почти плоской, если смотреть сверху, но дело свое знала отменно – давила крыс за будь здоров, одну – двух за ночь. Вася был таким же серым, только толстым и бесполезным – крыс не давил, в руки не давался, где вообще обитал и чем занимался в свободное от отдыха время, непонятно, потому что встречались мы с ним только на юте, куда он с Машкой выползал трижды в сутки в надежде на подарок от рыбаков. Делали они это вечером в начале рыбалки, в середине ночи и утром – под самый конец. Машка ходила и выпрашивала рыбку, терлась о ноги и настойчиво мяучила. Вася сидел в боязливом далеке и жадными глазами смотрел на подругу. Когда ей бросали рыбку, выскакивал из засады и выхватывал ее практически у нее изо рта. Ну, еще он, подлец, настойчиво домогался нашей работящей подруги, а она его уверенно отшивала.

Котя был домашним котом, потому обитал исключительно в каюте своего хозяина. Красив был, зараза, не откажешь: усы – во! щеки – во! С очень плотной шерстью как у британца, крупный, с белыми носочками, манишкой и полосой на лбу, нос – розовый. Ввиду молодости особой смелостью не отличался, потому максимум, что он начал себе позволять через месяц похода, это выход из каюты «на прогулку» в открытый тамбур между двумя каютами. Он там сидел и смотрел на проходящий мимо него мир, в боевой готовности шмыгнуть назад в каюту, если этот мир попытается приблизиться. И надо было такому случиться, что именно в такой момент проходила по своим владениям мимо этого тамбура наша Мария (я это видел!) Она остановилась, взглянула на Котю и застыла, Котя взглянул на нее и погиб… И случилась настоящая большая любовь, от которой Котя стал совершенно бесстрашным, ушел в загул по кораблю и отшил от Машки Василия, а через два месяца в каюте замполита родились котята – разнообразные варианты Коти и Маши. У самого Коти с этого времени проснулся совершенно несвойственный котам отеческий инстинкт, он практически не отходил от котят, ревностно охраняя их, пока Машка ходила на «заработки». Вот такая лав-стори. Все как у людей.

Ну, про рыбалку я уже рассказывал, даже лишку…
Конечно, если побродить по каютам, то можно еще всяких глупостей насмотреться, но лучше этого не делать: какими бы суровыми не выглядели военно-морские мужчины, в душе они дети. Может, и с толстой кожей, но с чистой розовой душой под ней. Не хочу трогать ее своими грязными руками…

Все кончается. И тяжелые походные будни заканчиваются у бригадного пирса, где играет оркестр, жены, дети, матери ждут с нетерпением своих мужей, отцов и сыновей…

- Милый, тяжело было в походе?
- Конечно, милая, не без этого. Но ведь я же мужчина, это моя работа. И у меня была твоя фотография: посмотрю, и сразу легче становится от сознания, что ты ждешь меня. Посмотри, что я привез тебе из далеких странствий…
- А еще в поход хочешь?
- Ну, прямо сейчас нет. Через недельку, пожалуй, начну…

2003 г. (UGO)

Из серии рассказов "про Гошу"

«А ну-ка покажи свой чемоданчик…»


«…Есть серия вопросов, задавать которые начальству нельзя ни в коем случае, это небезопасно для карьерного роста и здоровья физического. В свою очередь, искать ответы на эти вопросы самостоятельно небезопасно для здоровья психического. Над ними нельзя задумываться и искать в них смысл. Это вопросы: «зачем?», «почему?», «для чего это нужно?» и им по смыслу подобные».

Из доверительной беседы умного начальника с подчиненным.
------------------------

Гоша, он же Гога, он же Игорь, несомненно, имел тягу к прекрасному. Но тяга эта выражалась в любви к миниатюрным предметам искусства. Вот если бы в те годы великий и ужасный Зураб Церетели уже понатыкал везде своих циклопов, то Гоша, возможно, никогда бы и не стал этаким гурманом миниатюры, но Зураб тогда еще не был широко знаменит, наверное, потому, что и Лужков в те годы Москвой не командовал.

Был разгар заката Совка – 1986 год, перестройка, борьба с пьянством и алкоголизмом, Афганистан. А Гоша только-только стал лейтенантом и, отгуляв свой первый офицерский отпуск, прибыл в первую свою (кстати, оказавшуюся в итоге и последней) воинскую часть, где и был немедленно назначен командиром одного из взводов одной из рот. Назначение не стало неожиданным: буквально несколько месяцев назад Гоша именно на этой должности проходил стажировку, причем старый взводный находился в это время в отпуске. Четверть взвода ушла на дембель, четверть пришла из учебки, часть сержантов поменялась – а в остальном все было уже привычным.
Очень кратко представившись хорошо знакомому ротному и не успев вникнуть в суть произошедших со времен стажировки изменений, Гоша получил три выходных дня и боевую задачу: найти своими силами жилье (что было очень непросто, учитывая, что в небольшую часть в небольшом подмосковном городке одновременно прибыли 36 лейтенантов!), обустроиться, приобрести и экипировать «тревожный» чемодан. Часть считалась придворной и образцовой, Гоше тут же выдали отпечатанный на бумаге и утвержденный личной подписью начальника штаба части перечень этого самого «тревожного» содержимого.

Вопрос с жильем для холостого лейтенанта и еще пяти таких же разгильдяев решился как-то сам собой методом подселения к еще одному такому лоботрясу в нелегальную общагу, в которую была превращена обыкновенная двушка на первом этаже одного из самых древних домов жилгородка. Это тема для другого рассказа, двумя словами атмосферу этого вертепа не передать…

Решив в первый же день свою жилищную проблему, Гоша вечером скромно, но много отметил новоселье, а наутро выехал в первопрестольную, находясь в нетерпении так же быстро и качественно выполнить вторую из поставленных ротным задач: приобрести и экипировать «тревожный» чемодан, после чего нажраться пивом. Местом первоначального паломничества был определен известный всей стране центральный (центральней не бывает) военторговский универмаг, именуемый в просторечье «Звездочка», материальный центр «Арбатского военного округа».

Да-а-а, даже в самые тяжелые для страны времена Москва славилась своей зажиточностью. Военный универмаг имел не только чисто военные отделы, но и первых вполне хватало, чтобы удовлетворить запросы не только непритязательных гостей с периферии, но и привередливый контингент центральных штабов. Последние были большею частью клиентами нескольких ателье, размещенных тут же, в бесконечных боковых ответвлениях несколькоэтажного монстра. Кстати, позднее первая (ставшая еще позднее последней) Гошина парадная лейтенантская шинель была пошита именно тут.

Где-то на просторах одного из этажей Гоша впервые на витрине встретился с устройством, о котором раньше много слышал, а один раз даже держал в руках – курвиметром. В тревожном списке это слово фигурировало под пунктом 26 в составе фразы «Циркуль или оно». Этот циферблат с колесиком стоил пять с копейками, а отличного качества циркуль – 1 рубль 26 копеек. К последнему прилагалась еще и сменная деталька, превращавшая циркуль в измеритель расстояний. В общем, измерителю «курв» на этот раз не повезло, хотя эстетский вкус Гоши пытался негодовать, взывая к разуму. Но разум его враз образумил, объяснив, что четыре рубля разницы – это шесть (!!!) бокалов пива (три рубля) и две закуски (рубль) в «Яме» на Пушкинской. Избалованный еще курсантскими отпусками вкус очень любил пиво с креветками, поэтому проглотил слюну и замолк.

Там же Гоша как-то неожиданно совершенно свободно, без очереди приобрел еще несколько аксессуаров новой жизни – «линейку офицерскую» (2 шт. + офицерскую-морскую на всякий случай), компас и еще каких-то бестолковых, но совершенно необходимых для тревожной жизни мелочей…
Не хватало главного - основного предмета поиска, а именно чемодана.

Многие не очень радивые офицеры используют в тревожных целях старые, отслужившие свое емкости. Помимо того, что вид их, мягко говоря, испорчен длительной жизнью в сложных условиях, размер чаще всего не соответствует потребностям. И стоят они на проверках (а для других целей тревожный чемодан в мирное время никогда не используется) с огромными потертыми или бесформенными баулами, всем своим видом портя у проверяющих впечатление об офицерах как образцах стройности, аккуратности и подтянутости. Гоша был не таким.

На четвертом верхнем этаже в как положено самом дальнем углу искомое, наконец, нашлось. Небольшой отдельчик торговал исключительно чемоданами. Среди всяческих изделий из модного тогда кожзама на «молниях» блуждающий Гошин взгляд остановился на удивительно добротной серии в классическом стиле: благородно-немаркий светло-коричневый цвет говна, твердый корпус непонятно из чего, но не из пластмассы, металлические замочки с ключиком, крепкая ручка. Начиналась серия «мечтой оккупанта», а заканчивалась…

Заканчивалась она тем, к чему Гошин взгляд намертво прилип. Он не мог оторваться от элегантного изделия, которое и чемоданом-то назвать было сложно. Уже, вроде и не кошелек, но еще и не совсем чемодан – этакая переносная шкатулочка размером где-то 23 на 35 см, никак не больше. Гоша крутил его и так, и эдак, прикидывая, сможет ли он вместить в эту игрушку все почти 40 наименований списка. Кроме красоты неземной и миниатюрности был чемоданчик весьма пухленьким – сантиметров 20, что и решило Гошин выбор. За пять с большими копейками рублей Гоша стал обладателем своего счастья.

Глаз у Гоши оказался алмаз – офицерская сумка входила внутрь ровненько. С остальным пришлось трудиться…

Итоговое содержимое чемоданчика формировалось не сразу. Все было подчинено главному замыслу: в чемодане должен был поместиться полный список, по габаритному минимуму, но с сохранением абсолютной функциональности и добротности.

Вот только основные вехи.

В офицерскую сумку вошли все основные мелочи: вся канцелярия, гигиена, ножи-ложки и что-то еще, закрыв сразу более половины списка. Для примера: тетрадь была в 12 листов (она самая тонкая), позицию «цветные карандаши или фломастеры» закрывал один, но зато двухцветный карандаш – синий с одной стороны, красный с другой. Не подкопаешься! Карандаш простой – естественно «Кох-и-Нор» НВ, идеально отточенный. Тюбик зубной пасты – самый маленький, щетка – детская.
В общаге нашлась ничейная кружка – аналог эмалированной солдатской в 330 г, только ровно в два раза меньше – 170 г.

Курсант, стажировавшийся у Гоши, подарил ему миниатюрный круглый кусочек французского туалетного мыла «для путешествий», да еще и в жесткой упаковке как в футляре.

Сапожная щетка была куплена самая маленькая, тюбик с кремом тоже. Вместо трудно вписывающейся в размер чемодана стандартной военной фляги была за копейки приобретена легкая, герметичная пластиковая плоская прямоугольной формы емкостью, тем не менее, ровно литр. Портянки (лейтенанты тогда ходили в сапогах) – летние, они тоньше, плотно свернутые в трубку. Полотенце – вафельное, выпросил у старшины, старое (тонкое) и обрезанное, но ведь полотенце!

Ну и так далее…

Фонарик сначала был обычный – плоский, чуть позднее по случаю в той же Москве-матушке аж за семь рублей удалось приобрести генераторный. Помните такой – жмешь его как эспандер, а он светит тебе в ответ? И чем чаще жмешь, тем лучше светит. Ясно, что долго
таким не насветишь, зато извечная проблема дохлых батареек решается навсегда.

С сухпаем особых вопросов не возникло – не мудрствуя, Гоша узнал у всезнающего старшины роты калории солдатского рациона на сутки и приобрел банку сгущенки и такую же по размерам банку тушенки, здраво рассудив, что ужать их все равно никак нельзя, а норму калорий они примерно покрывали, тем более, что в описи было написано туманно: «запас еды на сутки». Х.З. – а может именно эти сутки попадают на разгрузочный день?

Весь список был закрыт. Упаковка чемодана – отдельное мероприятие, требовавшее сосредоточенности и комбинаторских способностей, коих у Гоши, несомненно, было в достатке. Кубик Рубика и «пятнашки» были в свое время у него в фаворе, тетрис появился позже.
Все тревожные вещи абсолютно плотно, продуманно, без непозволительных промежутков укладывались, внутреннее пространство кружки тоже не пустовало, наверх клалась офицерская сумка-планшет, и крышка чемоданчика даже легко, с небольшим совсем нажимом закрывалась! А на внутренней поверхности крышки был приклеен утвержденный начальником штаба список-опись.

Одна была беда: плащ-палатка вместе с офицерской сумкой в чудо-чемоданчик не помещалась. Или то, или другое. Гоша рассудил, что плащ-палатку можно и в скатке на ремне носить, это не только не возбранялось, но зачастую и полезным оказывалось – ее активно использовали по прямому назначению. А вторая плащ-палатка лейтенантам за малым сроком службы не полагалась…

«А ну-ка покажи свой чемоданчик…» Окончание

При своих лилипутских габаритах, но предельно плотной набивке снаряженный чемоданчик весил, как и любой его «взрослый» собрат. Первый раз его проверил ротный. Не веря своим глазам, он убедился, что по каждому без исключения пункту описи из игрушечных недр достается соответствующий предмет. И навсегда от Гоши отстал, приклеив его чемодану прозвище «волшебный сундучок». Однажды еще комбат посмеялся над французским мылом, но тоже претензий не имел. Судьба взводного такова, что, отчитываясь за подчиненный личный состав, сам он перед высокими проверяющими остается практически чист: его оценка зависит от оценки взвода. Следующий раз над Гошиным чемоданчиком поудивлялись только через три года – сослуживцы и очередной начальник на новом месте службы.

Отдел, в который старший лейтенант Гоша был взят начальником смены, стоял на отшибе. Начальник отдела слегка самодурствовал, к подчиненным был требователен, но в целом справедлив. Он заставил весь личный состав отдела содержимое тревожных чемоданов модернизировать. Так появилась итоговая и навсегда последняя версия Гошиного «волшебного сундучка».

Часть отдельных вещей или комплекты плотно сворачивались, обертывались белейшей финской телетайпной бумагой, на неё, отпечатанная на военном принтере (лазерных, да и вообще ПК тогда еще не было) клеилась бирка с названием, например: «Портянки. 2 пары», или «Щетка сапожная с кремом». Для окончательного убийства проверяющих все это засовывалось в полиэтиленовый пакет и аккуратно запаивалось утюгом.

Вы скажете: а как же проверяющему проконтролировать содержимое пакета? Это ж после каждой проверки надо пакет переделывать? Так вот за все время, которое я помню, ни один проверяющий, ни у одного сотрудника отдела не посмел потребовать такой пакет вскрыть! Видимо, у них дух захватывало при виде такой безмерной, строгой, идеальной военной красоты. Это ж примерно, как попросить неразборное яйцо Фаберже вскрыть на предмет наличия в нем внутренностей…

Очередное воинское звание ознаменовалось у Гоши получением положенной по нормам новой плащ-палатки. А, надо сказать, последняя оптимизация и укладка содержимого в пакетики (видимо, за счет уплотнения последних) позволили даже высвободить в чемоданчике часть пространства. У Гоши появилась идея-фикс попытаться засунуть туда одну плащ-палатку, чтобы навсегда забыть о внутреннем содержании: взял чемоданчик и пошел на неожиданную тревогу с абсолютной уверенностью в его полном соответствии списку-описи. Несмотря на протесты прапорщика-кладовщика плащ-палатка была получена 1-го размера, т.е. самая маленькая.

Однако даже после укладки такой плащ-палатки наверх на сумку-планшет крышка чемодана не закрылась. Гоша поменял их местами. Впечатление, что сейчас крышка закроется, не появилось, однако Гоша был настойчив. Он стал на крышку сверху коленями. Видимо вещи в чемоданчике сами поняли неотвратимость судьбы. Карандаши чуть изогнулись, кружка чуть повернулась, тюбик зубной пасты вообще принял очертания окружающей его среды, все свертки выдохнули и… крышка мягко щелкнула обоими замками. Кто служил, тот знает, сколько весит плащ-палатка. Чемоданчик увеличился в весе еще почти на два килограмма, габариты остались прежними.

Вот в таком окончательно законченном виде «волшебный сундучок» тихо уснул в компании старших собратьев на очередном новом месте службы Гоши – на антресолях гигантского стенного шкафа в одном из отделов командного пункта. Место для чемоданчика было тихое. Оперативная обстановка неизменно оставалась напряженной, офицеры КП занимались своими оперативными делами, а строевая жизнь чаще всего обходила их стороной…

Вот уже и СССР развалился, вот уже и новую форму в Армии ввели, отменив, в частности, сапоги. Уже и Гоша стал старшим офицером, то есть майором. И офигеть какие секретные курсы Гоша освоил и сдал на отлично, и на задворках бывшей великой империи два раза чебуреки, хачапури и дыни кушал, и в моря он сходил, и даже на войне недолго побывал. А тревожный его чемоданчик все лежал на антресолях отдельской комнаты, практически не тревожимый. Разве что опись заменили после прихода нового начальника штаба, да консервы традиционно два раза в год по окончании невидимо-плановых проверок реализовывались по назначению, после чего заменялись. Традиция была такая: и закусь приличный, и срок годности соблюдался. По чисто утилитарной причине Гоша отказался от сгущенки (неудобный закусь), заменив ее на пачку несладкого печенья.

Еще на исходе капитанства Гоша в одну из проверок совершенно честно умудрился сдать на классную квалификацию «Мастер», после чего все последующие проверки для него превратились в сущую формальность: вступил в действие принцип неприкасаемости: «мастеров мало, их надо беречь». И все проверки проходили рядом, не особо напрягая, тем более что и проверяющие-то практически все были знакомыми, если не друзьями.

И вот в эту служебно-идиллистическую картину решил вмешаться злой рок в лице начальника штаба части, длительно оставшегося за командира части с намеком на возможность стать таким по-настоящему. Имея очень острый зуб на КП, в ходе ежегодных августовских плановых учений он монаршим повелением приказал построить весь офицерский состав на плацу, дабы проверить у него все что можно, а именно: внешний вид, тревожные чемоданы и средства защиты, которые противогазы. Для КП привилегий не предусматривалось. На плац погнали всех, даже дежурные смены усиления. Гоша не смог отвертеться, и, хотя за «волшебный сундучок» он ни грамма не боялся, перспектива переться километр туда и километр обратно, стоять по жаре на плацу его не радовала. Но на то ж они тяготы и лишения. Родину на учениях защищать – это вам не только вводные решать, которые сам придумал.

Когда очередь предстать пред светлые очи НШ дошла до Гоши, он уже устал. У него, прожженного жизнью офицера (как ему казалось), все-таки уже появилась некоторая злость на обстоятельства, которые он уставом обязан был переносить стойко. Взгляд НШ, как вы понимаете, сконцентрировался на «волшебном сундучке»:
- Что это? – спросил он не слишком строгим от удивления голосом.
— Это тревожный чемодан, товарищ подполковник!
— Вот эта ху… фи… Вот эта косметичка – чемодан?
- Так точно! Приобретен в специальном отделе военного универмага.
- И вы, товарищ майор, хотите мне внедрить в мозги мысль, что в этом э… ридикюле находится полный список положенных вещей?
- Так точно! И этот список утвержден вами, товарищ подполковник!
- У него там все, - устало улыбнулся посвященный в тайну «волшебного сундучка», стоящий за спиной НШ начальник гошиного отдела.
- А я не верю! – радовался случаю НШ. – Где ваша плащ-палатка?
- В чемодане, - нагло удивился Гоша, типа: «А где же ей еще быть?»
- Так, вскрывайте это чудо, и будем все по списку проверять!

И понеслось. Крышка «сундучка» отскочила, Гоша снял сверху сумку-планшет, затем демонстративным жестом фокусника встряхнул, расправив плащ-палатку, показывая, какая она настоящая – военная и большая, и небрежно постелил ее на асфальт. НШ подавил в зародыше очередное матерное междометие. Затем он взял у Гошиного соседа опись и стал зачитывать ее с первого пункта, Гоша предъявлял зачитанную вещь к осмотру. НШ цокал языком, ёкал, блякал, кхекал, но ни к одной вещи придраться по серьезному не мог.

- Мыло? А почему такое маленькое?
- Это - полноценный кусок в заводской упаковке. Должно хватить как минимум на неделю для трех человек, тем более что в подписанной вами описи размер не указан.
- А-а-а, фонарик! Включите-ка мне его? И долго вы так сможете жмякать и жужжать?
- Меня учили стойко преодолевать тяготы и лишения воинской службы. Фонарик безупречно рабочий, его конкретный тип и характеристики в описи не указаны, а когда у всех сдохнут батарейки, я их поведу за собой, к победе…
- Ага! И вы хотите мне сказать, что вот этой банки тушенки и пачки печенья вам хватит?
- Если так станется, то я даже смогу угостить вас, товарищ подполковник. Рацион, конечно, не всесторонне сбалансированный, но по количеству калорий он почти соответствует дневной солдатской норме, что вполне позволит мне продержаться сутки до подхода основных сил с полевой кухней.
- А вот эта игрушечная кружечка что вам позволит?
- Она позволит мне выпить 170 граммов любого напитка, в том числе алкогольного. А если мне покажется мало, я налью еще одну.
Начальник отдела и рядом стоящие офицеры тихонько ржали, НШ заводился.
- Конверты! Есть. Тетрадка! Есть. Цветные карандаши! Что это?
- Это – двухцветный карандаш. В нем сочетаются два основных, требуемых для нанесения на карту обстановки цвета – синий для врага и красный для обозначения своих позиций. А других цветов военная топография не требует.
- Пор… Носки, 2 пары!

Тут Гоша, чуть сконфузясь, достал и предъявил девственно чистый и столь же аккуратный ополиэтилененный пакетик с надписью «Портянки, 2 пары». Можно было бы заранее попытаться написать на этом свертке «Носки», но ведь это были не они, да и военные принтеры давно тихо умерли, надпись бы явно контрастировала с остальными…
- А-а-а-а!!! – возрадовался наконец НШ, - Что это? Что это, я вас спрашиваю?! Нахрена офицеру портянки, если сапоги отменены, я вас спрашиваю?!!!

Тут, надо признаться честно, Гоша совсем устал и «включил военного дурака». Нет, он не забыл отмену сапог и, как это, казалось бы, логичным, портянок. Просто давно запакованный, улежавшийся сверток нашел в чемоданчике свое постоянное место, и любое изменение эту идиллию могло бы нарушить. А запись в действующей описи оставляла лазейку.
- Меня учили, товарищ подполковник, что вопрос «нахрена» в армии самый вредный. А в описи, которую вы держите в руках и которая подписана вами же, в этом пункте стоит «Портянки или носки». Заметьте: не «Носки или портянки», а именно «портянки» сначала.
- А голова у вас есть? Как вы собираетесь их в берцы засовывать?
- Никак не собираюсь. У меня и берцев-то нет, не выдали за неимением на складе!
- Вот видите, - попытался надавить на логику НШ, - зачем же вам тогда портянки?
- Мне это неизвестно, товарищ подполковник, но раз так написано в описи, подписанной вами…
- Блядь!!! Штаб!!! Описи переделать!!! А вам, товарищ слишком умный майор, портянки заменить на носки! Об исполнении доложить!
- Есть!

На КП Гоша стал героем, отбив у нового командира части желание приставать к оперативникам с глупыми предложениями. А вскоре уехал в очередную длительную командировку, где тревожные чемоданы не требовались. По возвращении он прослужил еще год и уволился по окончании контракта с 21 годом выслуги. На «волшебный сундучок» стояла очередь, но он передал его самому молодому, забрав из него только сумку. На память.

Короткая история о Грузии, вине и автомобилях

Ближе к концу советских времен моего друга по училищу выперли из ГСВГ по весьма прозаическому и абсолютно незначительному поводу: он и еще один мой знакомый поменялись женами. Как честные офицеры они решили узаконить эти отношения и обратились за советом к замполиту части. Замполит с командиром не долго размышляли над философско-этическими аспектами такого смелого поступка и дали молодым офицерам 24 часа на сборы и хорошего пинка под зад.

Один из них долетел аж до Байкала. Второй – только до Грузии, где мы с ним и встретились. На память о ГСВГ осталась у друга приобретенная на кровно заработанные на передовых рубежах Родины деньги маленькая машинка «Таврия» - этакий обновленный запорожец яркого и жизнерадостного салатового цвета. Ездил на ней Андрюха всего месяц…

Год шел, кажется, 90-й, первый кризис Персидского залива зрел как гнойный фурункул, грозя вот-вот взорваться войной. Как человеку военному на добровольно-принудительной основе мне было настоятельно предложено на месяц съездить в командировку в Грузию. Достойных причин для отказа у меня не нашлось, и через три дня я и еще один мой сослуживец выходили из самолета в аэропорту Тбилиси. Московский октябрь и грузинский октябрь – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Настолько большие, что кожаную куртку пришлось снять еще на трапе самолета, а свитер еще через пять минут. Вокруг было лето: солнце, зелень и 25 градусов тепла. Но конечная цель командировки находилась еще южнее – в широкой долине между гор Малого Кавказа почти у самого слияния трех границ: Грузии, Азербайджана и Армении.

Благословенна земля кавказская осенью! Фрукты, зелень, вино! У придорожных кафе – стада овец, выбирай любую и кушай свежий шашлык.
Нас послали на помощь местным спецам, одним из которых и был мой товарищ – Андрюха. Жена у него была первая, то есть не менянная. Мне показалось, что жили они вполне сносно, по крайней мере, на людях.

Времена были уже не совсем советские, как раз вскоре после известных событий в Тбилиси, позднее названных "ночью саперных лопаток", когда типа «мирную» демонстрацию жестоко разогнали советские войска. Развал Союза там зрел гораздо раньше, а советской власти было гораздо меньше. Буквально на днях перед нашим приездом пропала всякая связь с одним из периферийных подразделений. Строгая комиссия обнаружила неожиданную пропажу двух километров медного кабеля. Кабель лежал в бетонном желобе на поверхности – чтоб легче было искать неисправность. Эту неисправность найти было совсем легко. Позже «неисправность» восстановили на радость расхитителям пока еще социалистической собственности. Расхитители восхитились такой оперативностью, сказали спасибо и, естественно, снова его украли, после чего часть решено было готовить к выводу. Вот в самом начале этого смутного времени мы и встретились с Андрюхой…

Как-то раз повез он меня в «нормальный» винный магазин, а ближайший находился в славном городе грузинских автомобилестроителей Рустави. Это там, где в советские времена делали удивительные своей несуразностью грузовики «Колхида». Подлетаем мы к магазину, машинку ставим прямо под окошком, заходим, а там всего один посетитель – дедушка годами ближе к ста – выбирает себе бутылочку Гурджаани на обед. Некуда ему было торопиться, да и незачем: он брал из стоящего на полу ящика (витрин там почти не было) бутылку, внимательно на нее смотрел, переворачивал, опять смотрел, потом цокал языком и ставил ее обратно. Затем брал другую… Ну и так далее. А мы торопились – у нас была большая культурная программа, потому быстренько взяли по ящику белого Гурджаани и красного Саперави (все-таки на двоих и на целую неделю) и плюхнули их около кассы. Дедушка отвлекся и сказал что-то неодобрительное: мол, как можно так неуважительно относиться к вину. Зачарованно глядевшая в окно молодая грузиночка-кассирша очнулась и вместо того, чтобы посчитать вино и деньги, возбужденно вопросила, не наша ли машинка стоит под окном магазина? Ну, ясное дело, наша, то есть Андрюхина. И не успели мы ойкнуть, как она выпорхнула из-за кассы и улетела в подсобку, откуда бабочкой вылетела в сопровождении эффектной дамы бальзаковского возраста – директора магазина, как оказалось.

Короче: у нее дочь выходит замуж, нужен подарок, чтоб прилично, но не слишком дорого, и вот эта «Таврюшка» идеально вписывается в эту формулу. Шесть тысяч рублей (а стоила она тогда около пяти) сразу и наличными, документов никаких оформлять не надо, до городка с деньгами нас довезут, вино в подарок и что-то еще и еще, поскольку на Андрюху нашел ступор и он отказывался. Очень жалко ему было совершено новую машинку, все его достояние, тем более что без машины там не очень удобно было жить.
Я ушел грузить ящики в машину и чтоб его не смущать, но это не помогло – он все равно отказался. Потом, правда, раскаивался…

Буквально на следующий день после покупки вина, к нам приехал наш куратор – полковник из управы, он раньше служил заместителем командира этой части, знал всю округу, правила и обычаи. Поселили нас в отдельной квартире, было слегка стеснительно за два ящика вина, стоящих на кухне, но он на них посмотрел одобрительно, сказал: «Хороший выбор, только этого мало». После этого сел в машину и куда-то умотал, оказалось, на рынок, откуда привез нам огромную охапку зелени: кинзы, кресс-салата и базилика. Поставил весь этот букет в раковину, залил водой из-под крана, соорудил букет из солидного пучка кинзы, пары листьев кресс-салата, веточки базилика, все это сложил пополам, макнул в соль и смачно откусил сразу половину. После этого выпил налитый ему стакан Саперави и доел остатки. «Все ясно?» - спросил. Не, ну как тут не понять. Вот вроде и кинзу я тогда не особо жаловал, а с тех пор полюбил, и жизнь без нее уже не такая интересная.

Через год, когда часть уже активно выводили, а Андрюху временно перевели к нам в Подмосковье как на перевалочную базу, на еженедельном офицерском совещании начальник штаба зачитывал приказ по системе: «..В такой-то части, такого-то числа двое прапорщиков, следуя на автомобиле Урал, были остановлены группой вооруженных людей, которые, угрожая применением оружия, заставили их выйти из машины и отдать им ключи...» Короче, сперли у них Урал.
Андрюха криво усмехался, а потом изрек:
- Все-таки продали Урал, суки.
- Как продали?
- Ну, как, как – договорились заранее, выехали, встретились и отдали машину.
- А деньги?
- Деньги, скорее всего, раньше передали. Все ж по-честному, тем более что куда там от них спрячешься? А нападение с автоматами – это не их метод. Они ж торгаши. Зря я тогда «Таврию» не продал…

Продолжу и закончу "грузинскую" тему.

Особенности национальной рыбалки с кавказским акцентом

Эта удивительная с точки зрения неизбалованного фантастическими уловами "равнинного" рыбака история случилась довольно давно – в 1990 году. К слову сказать, нынешней классики юмора – «Особенностей национальной охоты и рыбалки» тогда еще и в помине не существовало, а американский доллар стоил 69 полновесных советский копеек.

В Подмосковье стоял промозглый октябрь – сыро и холодно, летние рыболовные снасти были уже уложены на хранение, а до первого льда еще как минимум месяца полтора. Тоскливое межсезонье. А у меня и еще одного моего сослуживца случилась командировка по службе на месяц в Грузию, причем в южную ее часть – в окрестности г. Рустави, где царствовал бархатный сезон, а, по сути, все еще лето, нежаркое и очень приятное с дневной температурой 20 – 25 градусов. А вокруг – фрукты, зелень, вино, хинкали-хачапури и прочие гурманские радости грузинской кухни. Путь нам лежал через Рустави и дальше в поселок Гардабани – почти к самой границе трех тогда еще советских республик: Грузии, Армении и Азербайджана.

Задание на командировку нам поставили очень жесткое – работать надо было вдвоем день и ночь, сменяя друг друга. Поэтому об отдыхе, а тем более о рыбалке как-то не думалось. Однако действительность времен подготовки великого и могучего Советского Союза к самораспаду оказала нам некоторую услугу. И эта действительность плюс независящие от нас некоторые обстоятельства сделали так, что работы у нас почти не было. То есть она была, а вот смысла в ней было мало, в чем мы убедились сами и убедили наше начальство. Однако срок командировки нам не сократили.

В одну из пятниц зайдя на КП, я случайно стал свидетелем телефонного разговора седого майора (назовем его Василием Егоровичем или просто дядей Васей). Егорычу до конца службы оставалось всего ничего, и последние годы он дослуживал в этой части. К большим звездам не стремился, зато знал все интересные места в округе, местные обычаи, был грибником, ягодником, охотником, рыболовом и имел не такого уж старого "Жигуля-шестерку". Разговор по телефону велся о рыбалке на выходные. Совершенно спонтанно, наудачу я решил поинтересоваться насчет своего возможного участия в этом славном мероприятии. И тут же без всяких дополнительных вопросов получил спокойный ответ:
– Давай восемь рублей. Выезд завтра в 10. Возвращаемся послезавтра к вечеру.
– А как же снасти, наживка, экипировка и прочее? У меня же ничего нет, – грустно заметил я.
– Все есть. Давай восемь рублей и оденься попроще, сапоги тебе найдем. Хочешь ловить рыбу – будешь.

Больше я ничего не спрашивал, боясь спугнуть удачу, однако "восемь рублей" меня несколько озадачили. Почему именно восемь? И зачем они вообще? И какую «гордую грузынскую» рыбу тут ловят?

Выехали мы на дяди Васином «Жигуле» ближе к одиннадцати. Вся компания состояла из четырех человек, кроме меня и Егорыча – его друг, такой же старый майор Петрович и молодой парень Саша. Перед выездом зашли в солдатскую столовую и набрали большой мешок из плотного полиэтилена сухарей и черствого хлеба – на прикормку, объяснили мне. Ехать, как оказалось, надо было километров 80 на какое-то озерцо аж в Азербайджане, хотя примерно на полпути, на самой границе республик лежало довольно большое озеро Джандаргель. По отзывам моих же компаньонов, рыбы там тоже хватало, в основном карпа и толстолобика. А мы, оказывается, ехали ловить подлещика, карася, судака и, если повезет, сазана. Интересное сочетание!

Ловить предполагалось на донки с резиновым амортизатором, в обиходе – резинки. Насадка – традиционный червь, однако я уже знал, что червей в этой каменистой почве просто нет. Не было их пока и у нас, за ними предполагалось заехать в какое-то очень «червивое» место, которое в итоге оказалось обычным грузинским коровником. На веранде большого белого дома сидели четыре, видимо, грузина, на столе перед ними стояла большая бутыль и стаканы. Один из них вяло поглядел в сторону нашей машины, но, увидев, что коровы нас не интересуют, тоже потерял к нам интерес. А дядя Вася лихо подкатил к сточной канаве из коровника и раздал нам по две холщовые строительные рукавицы: «Должны быть полные. На все вам – полчаса», – и пошел к грузинам. Червей среди соломы вперемежку с навозом действительно оказалось очень много, так что рукавицы мы наполнили довольно быстро, правда, я не совсем понимал – куда столько-то? Притом, что земли в рукавицах не было, только черви: около двух килограммов чистого мяса! Я, конечно, предположил, что существенная часть червей может пойти на прикорм, но ошибся. Мне объяснили, что эти черви только на наживку, причем, скорее всего (!!!), нам их хватит, а если не хватит, то надо будет сворачиваться – там червей нет.

Рукавицы были завязаны сверху бечевкой, и мы тронулись дальше в путь. А путь пролегал через кладбище старой бронетехники, какие-то военные склады и дальше – на перевал и мост через знаменитую со времен Лермонтова реку Куру. Почти сразу за мостом через реку машина свернула направо и, немного попетляв, мы выехали на берег небольшого совершенно круглого озерца.

Названия этого озера никто не знал, природное оно или рукотворное – тоже, но водоем был весьма необычным. Чуть выше по течению, а течение там очень сильное, от Куры отходил небольшой поток, который вливался в относительно большое, раз в пять больше нашего, озеро. Из этого озера вытекал короткий ручей длиной всего метров 20, впадавший в наше озерцо, которое, в свою очередь, довольно широкой, но мелкой протокой обратно соединялось с Курой. Все озерцо было метров 200 в диаметре, берега песчано-галечные, довольно крутые откосы метра по три. Из водной растительности – только небольшое пятнышко кувшинок у берега где-то далеко в стороне от места нашей стоянки. Глубина – два-три метра, у берега мелко, дальше – постепенное понижение абсолютно ровного такого же песчано-галечного дна. Однако вода мутноватая. На мой взгляд, обещанной мне рыбы ни в Куре, ни в этом озере быть просто не могло: на течении ей не удержаться, а в озере ей просто нечего было есть! Большое озеро, как мне казалось, было гораздо привлекательнее с точки зрения перспектив рыбалки. Однако в моей ситуации права голоса у меня не было, поэтому свои сомнения я оставил при себе, тем более что общим кворумом улов мне был гарантирован заранее при любых обстоятельствах и в таком количестве, что поверить в это было сложно. Василий Егорович, тот говорил просто: «Ой, да наловишь ты этой рыбы, надоест таскать! Разве ж это рыба? Так, баловство, отдых на природе. Хорошо бы сазанчика взять, так не сезон. Может, если пару штук только и сядет. Вот в мае бывало…»

Система непосредственной подготовки к «отдыху на природе» у закавказских рыбаков была отработана четко: сразу по прибытии старики занялись снастями, молодежь была отправлена за дровами. Пока мы их собирали, четыре резинки были завезены на резиновой же лодке. Донки поставили небольшим веером почти рядом – через два метра по берегу. Длина каждой вместе с резиной – метров 40 – 50, по шесть крючков на каждой. Саша две свои резинки ушел ставить самостоятельно немного в стороне.

Василий Егорович, садясь в машину с Петровичем, таким же старым майором, сказал: «Мы – минут на 40 в деревню за чачей, а ты насаживай червей и лови. Наловишь на уху штук десять – чисти рыбу и разжигай костер. Как приедем, будем уху варить». Времени было – около трех. Солнце светило вовсю. А надо сказать, что донка-резинка мне была хорошо знакома, я считал себя уже достаточно опытным «резиночником», особенно, по ловле подлещика. Из-за этого самого «опыта» я твердо верил, что на озерах и лещ и подлещик на резинку ловятся в основном ночью, при качественной «точечной» прикормке зоны ловли. Для этого мы в Подмосковье устанавливаем на первый и последний крючок поплавки и отпускаем резинку на рабочую длину. С лодки уже в сумерках прикармливаем зону между поплавками, – получается дорожка из прикормки, на которую точно попадают крючки с наживкой. А в то, что рыба будет клевать среди бела дня и без прикормки, я не верил. Но задание было дадено, да и делать больше было особо нечего.

Саша пошел заниматься со своими снастями. Я вытянул и насадил червями левую крайнюю резинку, запустил ее в озеро, повесил колокольчик. Вытащил вторую и стал насаживать червей, когда на первой клюнуло! Не выпуская из правой руки вторую резинку, левой сделал подсечку и почувствовал, что кого-то засек. Отпускать вторую резинку не хотелось, поскольку процесс насаживания происходил на весу, – колышки для закрепления ставки я просто не успел подготовить. Пришлось пока отпустить «клевую» в надежде, что рыба не уйдет. Она и не ушла. Через несколько минут, все-таки наживив кое-как все шесть крючков второй резинки, я взялся за первую и, к своему удивлению, выволок на берег карася граммов на 350. Пока снимал его, клал в садок и насаживал свежего червя, клюнуло на второй, но эту поклевку я прозевал….

Дядя Вася, Петрович и чача приехали через час. Видимо кавказское гостеприимство задержало. К тому времени у меня было восемь рыбин – два карася, один судачок и подлещики, все по 300 – 400 граммов. Ловил только на две резинки, еще две успел насадить только перед их самым приездом, когда клев как-то неожиданно затих. Саша к тому времени тоже успел поставить свои и поймать пару подлещиков. Доставая из машины четыре литровые банки с сизовато-мутной жидкостью, оказавшейся обещанной чачей, Василий Егорович окинул взглядом наш улов и заявил: «Ну, ничего еще. Могло быть и хуже. Сейчас прикормим, и дело пойдет, если будут силы ловить. Давай-ка эту чистить и варить уху, а то потом поздно будет». Почему может оказаться поздно, я понял тут же, поскольку немедленно одна из банок с чачей была вскрыта и частично разлита по стаканам, один из которых был предложен мне под нехитрую кавказскую закуску – пучок зелени. Чача оказалась самого безобразного качества, но зато дешевой, как мне объяснили, – четыре рубля за литр. Собственно, мои восемь рублей и пошли на оплату половины стратегического запаса. После выпивания «ста пятидесяти» под ставший значительно позднее классическим тост «Ну, за отдых», решено было больше не пить, пока не сделаны основные дела. А «основные» дела заключались в варке ухи, прикармливании резинок и забросе снасти на сазана.

С ухой все понятно – нам с Сашей полагалось почистить рыбу и разжечь костер, чем мы и занялись. Старики отвели себе более сложную задачу – замес и заброс прикормки. Полиэтиленовый мешок с хлебными остатками, среди которых были несколько черствых, но совершенно целых буханок-«кирпичей», разделили на два. Один оставили на завтра. Во второй добавили примерно столько же песка, долили воды, зажали горловину и стали топтать ногами, пока не образовалась однообразная каша. На этом замес закончился. О каких-либо вкусовых (типа гороха, жмыха и проч.) или ароматических добавках речь вообще не шла. Слова «аттрактанты» я и сам тогда не знал. Потом это месиво загрузили в лодку и с нее вылили примерно (!!!) в район крючков всех наших резинок. Саша от прикармливания вообще отказался. После этого лодку тут же сдули и убрали в багажник. «От греха подальше», – сказал дядя Вася, подразумевая под «грехом» местных жителей. Затем он занялся ухой, а его друг Петрович – установкой «снасти на сазана». Снасть эта представляла собой элементарную сазанью закидушку. Короткий спиннинг с «Невской», леска 0,6, скользящий груз, стопор и сразу от него – четыре коротких поводка с крючками, воткнутыми в квадратик слегка размоченного подсолнечного жмыха размером около трех сантиметров. Две таких «снасти» были закинуты чуть в стороне от резинок метров на 30, катушки поставлены на трещотку, а спиннинги почти вертикально зажаты между камней…

Особенности национальной рыбалки с кавказским акцентом. Окончание

Пока решались «основные дела», я чистил и продолжал ловить ту же рыбу, причем клевало даже в момент «выливания» прикормки. Выловил еще несколько штук, но тут настало время «отдыха». Стол был накрыт, миски полны ухой, а стаканы – чачей. Солнышко клонилось к горизонту, клев после прикормки действительно разгорался, то есть поклевки начали следовать с интервалом в одну – две минуты, иногда чаще, иногда – сразу на нескольких резинках. При всем этом «аксакалы» нашей компании не проявляли к такому безобразию никакого интереса, а в итоге, после моих неоднократных попыток оторваться от резинок и подойти к столу, Василий Егорович со стаканом в руке нервно изрек: «Бросай это дело. Оно никогда не кончится. Что ж теперь, и не отдыхать вовсе?»

Уже за столом я, расплескивая уху, порывался вскочить на каждый звон колокольчиков, но под твердым взглядом дяди Васи вынужден был доесть свою тарелку и допить стакан. Стакан мне тут же предложили наполнить снова, но я отказался. Стало ясно, что все четыре литра будут уничтожены. Собственно, Егорыч с Петровичем за этим сюда и приехали, а меня интересовала рыбалка. Интерес мой после выпитого зелья несколько притупился, но желание ловить все еще подогревалось двумя вопросами – а что же все-таки будет ночью, и как все же выглядит местный сазан? Потому я решил завязать с «отдыхом» и вернуться к основному занятию, благо «аксакалы» ничего не имели против, вспомнив, что за этим, собственно, меня и брали. Саша тоже был молод и глуп, посему мы вдвоем и отвалили от «достархана». Вдогонку я получил совет Петровича, что при активном клеве будет проще подсекать и не доставать резинку до второй поклевки, а потом снимать сразу двух рыб. Я, правда, не совсем понял, как можно определить вторую поклевку, если на одном крючке уже сидит рыба, но при случае решил опробовать этот метод.

Начинало темнеть. Резинки мои замолкли, только одна слегка дергалась. С нее я снял еще одного судачка, который так глубоко проглотил крючок, что его пришлось отрезать. Запасных у меня не было, отрывать «аксакалов» от «отдыха» не хотелось, и я не стал привязывать новый. Почти все остальные крючки на всех донках были пусты или обгрызены. Пришлось все заряжать заново. Имея опыт и некоторую нестройность в движениях после выпитого, я пытался не отвлекаться на звон колокольчиков, пока не насадил и отпустил последнюю резинку.
Весьма сложно описать тот ночной клев одним словом. На четыре резинки меня явно не хватало. Через некоторое время, после судорожных метаний по берегу, падений и пустых подсечек с опозданием я остановился на двух левых резинках, причем насаживал только по четыре дальних крючка, – на ближние клевало значительно хуже. Вообще, работали, в основном, два последних. Видимо, именно они попали в зону прикормки, вылитой, как я уже говорил, наугад.

Уже за полночь «аксакалы» угомонились, спев пару песен, проконтролировали мои успехи, остались довольны и, наконец, легли спать прямо у костра, наказав нам с Сашей следить за ним, чтоб не потух. Ночь стояла тихая и теплая, светила полная южная луна, да так, что ловить можно было и без подсветки. Саша ушел к своим резинкам. Я остался со своими, практически без остановки вытаскивая мерных подлещиков и карасей в соотношении примерно пять к одному в пользу подлещиков. Через час я их таскал как автомат, оптимизировав каждое свое движение: поклевка – подсечка – доставание рыбы – снятие с крючка – насаживание червя – отпуск резинки – укладка пойманной рыбы в садок пока резинка уходит. И далее тот же цикл иногда с интервалом, а чаще – почти сразу. Я сказал "доставание рыбы" поскольку глупо говорить «вываживание» – смешно церемониться с 350-граммовым подлещиком на основной леске 0,5 с поводком 0,3 и крючком № 8. При всем этом интерес к рыбалке у меня совершенно не ослабевал, поскольку я все-таки надеялся зацепить сазана. Правда, до этого дня ни сазанов, ни карпов я никогда не ловил, имея в запасе чисто теоретические знания об их силе и выносливости. Вот тут и случился со мной конфуз. Да какой конфуз!

Сработала трещотка на одном из спиннингов Петровича. Я был к этому не готов. Я полностью сосредоточился на резинках, а про спиннинги просто забыл. Но после первого треска «Невской» вспомнил и ринулся по берегу к месту их установки. На бегу успел крикнуть Петровичу, не особо надеясь на отзывчивость, но был не прав. Петрович был здорово пьян, но он был Рыбаком, да еще и сазанятником. Петрович встал, но пока он соображал, что случилось и в какой стороне озеро, я был уже у спиннингов. Трещотки на обоих молчали, но один спиннинг был здорово наклонен – того и гляди вывалится из камней. Я присел около него, полагая, что сазан уже бросил насадку, однако тут катушка вновь ожила. Петрович был уже рядом, а спиннинг – у меня в руках. «Тащи!» – крикнул «аксакал», и настал миг конфуза. Имея четкие понятия о том, что за поклевкой должна следовать подсечка тем сильнее, чем крупнее предполагаемая рыба, я зажал катушку рукой и сделал красивую размашистую подсечку…

Леска и так была в натяг, но она выдержала. С треском сломался у самой рукоятки старенький стеклопластиковый спиннинг. Леска безвольно провисла, рыба ушла. И это на глазах у старого сазанятника! Но и это было не все. Смотав снасть, мы увидели, что два из четырех крючков были обломаны! Конечно, можно и нужно говорить, что и удилище, и крючки были хлипкими и старыми. Но ведь сколько сазанов было вытащено Петровичем именно на эту снасть! Я был потрясен и посрамлен, мне было плохо, но мудрый Петрович с несвойственной ему на тот момент трезвостью рассудил: «Бог с ними, с сазаном и спиннингом. Сазан не первый и не последний, а спиннинг давно пора было выкинуть. Вот и случай удобный представился. А сазана мы, даст бог, еще и словим. Вон еще один спиннинг стоит, целый пока, – и, скосив взгляд на меня. – А подсекать не надо было. Коли трещотка сработала, значит, сазан уже на крючке, может и не на одном. Надо аккуратно вываживать. Пошли-ка выпьем по этому случаю».

Я продолжал ловить «мелочь» всю ночь, чутко пытаясь уловить звук трещотки второго спиннинга, но она молчала. Однако сазан клюнул! И клюнул он на резинку! Уже на рассвете, когда закончились дрова, и наши «аксакалы», проснувшись и поеживаясь от утренней прохлады, пошли за дровами, и случилась сазанья поклевка. Случилась она неожиданно для всех. Я тоже был около костра, попивая холодный чай, когда колышек, к которому крепилась леска с колокольчиком одной из резинок, вылетел из песка. Колокольчик при этом подлетел вверх на пару метров и упал в воду. Остаток лески от резинки по опять же мудрому совету «аксакалов» был замотан за булыжник. Это и спасло снасть.

Подсекать я уже боялся, да этого и не требовалось, – сазан засекся сам и упруго ходил на вытянутой леске. Пока я его пытался вытащить, Петрович схватил подсак, зашел по колено в воду и стал наизготовку, причем подсак он держал не в воде, как, на мой взгляд, было должно, а вертикально, как будто собирался ловить им бабочек. Сазан шел тяжело, но шел, широко гуляя из стороны в сторону. Леска уходила то влево, то вправо, грозя зацепить другие резинки. Метрах в семи от берега он сделал свечку и обдал Петровича фонтаном брызг, но не сошел – сказались преимущества амортизационных свойств резины. Я тоже пытался тянуть осторожно, амортизируя резкие рывки рукой и иногда немного сдавая леску, – очень уж не хотелось упустить приличную рыбу второй раз. Наконец сазан вышел на отмель, где Петрович ее лихо с первого раза накрыл (именно накрыл!) подсаком и, прижав ко дну, волоком вместе с камнями вытащил на берег: «Учись, студент. А снизу его не взять – мелко, поводок короткий, да и выпрыгнуть из подсака может запросто. А ты боялся, что сазана не выловишь!» Было в том «поросенке» всего два с половиной килограмма, но это, как мне объяснили, стандартный для этих мест размер. Больше трех килограммов из этого озера никто не вылавливал. Вот такие вот там «курские» сазаны.

После завтрака сделали второй и последний замес и заброс прикормки. Рыбалка продолжалась до трех часов дня с переменным успехом, правда, сазаны больше не клевали, а голова после чачи болела ужасно. Итог был подведен перед отъездом. Дядя Вася с трудом выволок на берег садок, сделанный из большого сетчатого мешка, оценил его килограммов в 40 и довольно отметил: «Ну, и нормально ты мне рыбы наловил! У нас вдвоем не всегда столько получалось».

Оно и понятно, почему меньше получалось, однако успехи мои были оценены по достоинству, и я тут же получил приглашение на следующие выходные. Приглашение я с удовольствием принял, но при условии, что чачу пить не буду. Условие было принято легко ввиду его очевидной выгоды для всех, тем более что восемь рублей я все равно обязался сдать.

И через неделю мы приехали еще раз. И та рыбалка почти ничем не отличалась от первой. С той лишь разницей, что четвертым у нас был хитрый и скрытный начальник финансовой части, который на озере сразу откололся от компании и ушел далеко в сторону. Сазан у нас так и не клюнул, а у него было два схода у самого берега. И все только потому, что не позвал он на помощь Петровича, все сам хотел сделать, втихаря. Но не вышло. И также пили чачу Егорыч с Петровичем, оставив меня одного ловить рыбу. И я ее наловил даже больше, чем первый раз – опыта набрался. И опять со мной конфуз приключился, но по другой причине: прикемарив на корточках на крутом береговом спуске, я проснулся от звона колокольчика, резко встал и весь как есть полетел в воду. Пришлось сушиться у костра, а рыбу некоторое время ловить, завернувшись в одеяло. Благо ночь опять была теплой.

Полагаю, что причины такой «клевой аномалии» на этом озере достаточно очевидны, – рыба заходит в него из быстрой Куры отстояться, а есть ей совершенно нечего. Вот и набрасывается она на наших червяков. По наблюдениям за две суточные рыбалки, клюет она там круглые сутки с четырьмя заметными перерывами, когда клев существенно ослабевает: два часа в середине дня, по полчаса утром и вечером и час в середине ночи.

Еще «аксакалы» рассказывали, что вот так, как я ловил мелочь, две недели в конце мая – начале июня ловится на этом озере сазан. И я им верю.

2003 г. (UGO)